Айя Субботина – Запрещенные слова. Том 2 (страница 66)

Я пользуюсь моментом, когда Алина прикладывается к шампанскому и сглатываю неприятный горький ком. Была уверена, что речь пойдет о Форварде - любой разговор о нем я бы выдержала, не прилагая усилий. Но к разговору о них со Славой подготовиться не успела. Если к такому вообще можно подготовиться.

Непроизвольно мажу ладонью по шее, точно по тому месту, где до сих пор чувствуются следы его зубов, хотя след от укуса давно прошел.

— Это должен был быть просто_бизнес_проект. - Последние три слова Алина произносит с подчеркнутой интонацией, как тост. - Как говорится - что же могло пойти не так?

Раньше меня ковырял вопрос, что же на самом деле между ними произошло, но Слава никогда не заводил таких тем, а снова ковыряться в его прошлом я не стала. Но сейчас, когда между тем, чтобы узнать, наконец правду (или ее версию глазами Алины) и тем, чтобы дальше оставаться в неведении, я бы, кажется, предпочла неведение.

— Слава он такой… - Алина вздыхает, морщит нос и резко запрокидывает голову. Похоже на попытку сдержать слезы. - С ним невозможно «строить стратегическую семейную империю». В него просто влюбляешься - а потом эта любовь тебя разрушает.

Я чувствую острое желание сделать то же самое, что секунду назад сделала она. Именно поэтому даже не шевелюсь.

— Он весь такой… знаешь, идеальный. Хороший. Сначала теплый как солнышко, к которому тянешься, потому что очень хочется погреться, а потом вдруг это ебучее солнышко начинает жечься. Потому что они с Пашей слишком похожи - яблоко от яблони даже не откатилось. Оба такие же упрямые и оба не умеют прощать. Никогда. Никого.

Ее слова не причиняют боль.

Он просто хирургически точно вскрывают мою собственную опухоль.

Я знаю, что не простит.

Просто… теперь я знаю это окончательно.

— Все было бы лучше, если бы между наим ничего не было - на камеру мы играем красивую историю, а потом разъезжаемся каждый по своим любовникам. Империи ломают не шторма, а чувства, знаешь? Потому что вместо того, чтобы играть свою партию, вы вдруг начинаете играть против - своих родителей, мира, всех.

Уговаривать себя видеть в ней просто красивую куклу становится все сложнее.

— Слава не захотел в политику. Они с Пашей сильно поругались. Очень сильно. Он просто взял – и свалил. Срать хотел на все планы Вольских и Форвардов. Вот так запросто отказался от отцовских денег и связей. А я… - Алина смотрит на меня, облизывает губы, как будто ждет, что я сама добавлю недостающий пазл в ее историю. Продолжает с кислой улыбкой, предназначающейся явно не мне, а кривому зеркалу прошлого, в которое сейчас смотрится. - Я не смогла. Жить в маленькой квартире, забыть про то, что у меня на карте безлимит. Меня посадили на стульчик, как нашкодившую девчонку, и сказали, что я должна вернуть строптивого коня в стойло.

Кто именно усадил - и так понятно.

Я ёрзаю в шезлонге, чувствуя направленные в нашу стороны взгляды стайки из джакузи. Они уже давно перестали делать вид, что не подслушают.

— Ты даже не представляешь, как я старалась, боже. Уговаривала, рассказывала, что ему будет очень идти пиджак и кресло в высоком кабинете. Но это было абсолютно бесполезно.

Мысленно киваю - я знаю, какой Дубровский упрямый.

Хочется спросить, на каком этапе он надел кольцо ей на палец и был ли ребенок, но не приходится - Алина продолжает, и на этот раз слова рвутся из нее с нервными драматическими паузами.

— Я соврала ему про беременность. Прикинь. Как в дешевом сериале. Он тут же сделал мне предложение - я все знала, и заранее сделала так, чтобы там «случайно» оказались журналисты. Потом просто уговорила, что не случится ничего страшного, если наш маленький момент счастья попадет на камеры. «Мы же все равно теперь поженимся, Слава». - Последние слова она произносит нарочно кривляясь, изображая слишком гламурную куклу. - Ему даже в голову не пришло, что прежде чем предлагать кому-то руку и сердце, надо сначала убедиться, не пиздят ли тебе. Но, увы, блестящая тупорылая идея заставить его слушаться семью ради блага своей будущей, с треском провалилась.

Ее голос и лицо скисают буквально на глазах.

Алина нервно затягивается, смотрит на остатки шампанского на дне бокала и кривится. Но не допивает - видимо, решает оставить их для тоста в финале истории.

Меня, если честно, останавливает только нездоровое, уже даже почти принципиальное любопытство.

— Он отказался от продвижения, которое предложил мой отец. Отказался от новой должности, которую на блюдечко с голубой каемочкой положил его. Отказался от роскошной двухэтажной квартиры в центре с видом на Дом с колоннами. Сказал, что я могу переехать к нему, а на все остальное он заработает сам. - Она трагически закатывает глаза. - Алина Вольская, которая не умеет сварить себе кофе и знает, как выглядит стиральная машина только в теории - в однокомнатной квартире без горничной и кухарки. Иллюстрация к слову «пиздец».

Она снов замолкает. И в противовес возникшей паузы, возле джакузи начинается шуршание голосов - скорее для вида.

Я понятия не имею, что мне делать. Дослушивать? Встать и уйти?

— В общем, я быстро сорвалась. Сразу во все тяжкие, - она посмеивается, но в тот момент, когда слышу в ее голосе что-то похожее на надрыв перед слезами - Вольская резко роняет очки обратно на глаза. - Ну а потом ты, наверное, знаешь: авария, журналисты, скандалище и говно из всех щелей. Отец спровадил меня заграницу, чтобы я не нарушила его запрет с ни встретиться. Потому что… все стало так неважно, когда вдруг Слава мог просто…

Она с шумом втягивает воздух через сжатые губы.

— Я начала ему писать и звонить сразу, как только меня выпустили из ежовых рукавиц. Но он ни разу не ответил. Лет десять – на помойку. Просто потому, что Форварды никогда, ничего, никому не прощают. Даже если ты скулишь и умоляешь хотя бы дать шанс выслушать - им насрать, если они вынесли приговор.

Мороз по коже как будто живет своей жизнью - я мог контролировать свой рот и даже отчасти мысли, но абсолютно бессильна пред реакциями тела. Хорошо, что парео позволяет хотя бы немного скрыть проступившие на бедрах здоровенный болезненные мурашки.

Она же не просто так вкрячила в свою скорбную повесть эти «десять лет».

Или в этом нет никакого тайного послания, а просто констатация факта?

Вольская может знать о нашем со Славой романе? Как далеко расползлась эта правда?

Несмотря на то, что Алина практически в лоб призналась, что у них со Славой никогда ничего не будет, облегчения я не чувствую.

Зато чувствую много чего другого - настолько болезненного, что изо всех сил стараюсь закрыться, спрятаться, не пускать внутрь.

— Ты, наверное, сейчас думаешь, к чему я устроила этот акт душевного эксгибиционизма, - фыркает Алина. Уже спокойно, без намека на подступающую истерику. Справляться с чувствами она умеет так же хорошо, как и я. И надо признать – за образом гламурной дурочки скрывается что-то большее, чем просто капризная папина дочка. Наверное, поэтому Слава в нее и влюбился – тяжело представить, чтобы тот Дубровский, которого знаю я, зацепился за пустышку.

— Эффект попутчика? - пожимаю плечами.

— Эффект списанной лошади, - грубо отвечает она. – Просто открываю твои глупые глазки - ты, кажется, совершенно очарована этой змеиной ямой и наивно веришь, что если тебя взял под крыло сам Павел Дмитриевич Форвард, то ничего палить не придется. Дай угадаю - он уже пиздит тебе, какая ты особенная,

Она снова смотрит на меня. И в ее золотых глазах я вижу отблеск той самой боли, которая живет во мне.

— Хочешь правду, умница? – Она нарочно говорит это жалящим тоном. Я бы хотела сказать, что мне все равно, но нет – достает, кусает до кости. – Ты часть этого мира ровно до тех пор, пока ты играешь по их правилам. Пока ты бросаешь в топку своего аленького паровозика куски своей жизни, они несутся вперед – в бизнес-классе, не платя ровным счетом ничего. Хочешь их догнать и зацепиться в хвосте? Тогда подумай хорошенько, чем ты будешь расплачиваться.

Она дергает снова нахлобучивает на нос свои огромные очки, поднимается – и уходит до того, как я успеваю сказать ей все, что думаю о советах от женщины, которую полуголой доставали из дубайских отелей.

Глава двадцатая

Эту субботу я мысленно обвела в календаре красным маркером.

Сегодня моя новая квартира перестает быть просто строительной площадкой и становится домом. Моим домом.

Я стою посреди залитой закатным солнцем гостиной, и не могу сдержать довольную улыбку. Настоящую, а не отрепетированную перед зеркалом, потому что сегодня для настоящей есть более чем законный повод. В воздухе все еще витает легкий запах свежего ремонт и новой мебели, но он уже смешивается с ароматом сваренного мной только что кофе.

Ремонт окончен.

Все именно так, как я хотела, как видела в мечтах о будущем, когда позволяла себе мечтать. Белые, чуть шероховатые стены, на которых будет так красиво играть свет. Наливной пол цвета теплого песка, по которому хочется ходить босиком. Огромный, мягкий диван, на котором можно утонуть с книгой и огромной чашкой чая или капучино. Кухня - серая, матовая, строгая, без единой лишней детали, - уже встроена, и каменная столешница приятно холодит пальцы.

Но главное - терраса. Мой личный кусочек неба.