Айви Эшер – Орден Скорпионов (страница 44)

Ничего из этого теперь нет: она стала жестокой, яростной. Мы бросили ее на съедение волкам, и та битва, что повторяется в ней ежечасно, – наша вина. Секунда – она готова выжечь мир дотла, чтобы получить желаемое; еще секунда – и она выглядит опустошенной, потерянной, готовой к смерти. Я не могу перестать смотреть на эту борьбу внутри нее – и я не знаю, какая сторона Осет в ней в итоге победит. И ненавижу себя за это.

Алкоголь обжигает горло, жгучая боль от раскаяния дарит мне свой поцелуй, мысли об Осет кружатся в голове. Она рассказывала о том, как ее избивали, морили голодом и продавали монстрам, будто это было обычным делом.

Понимание того, что этот кошмар стал для нее обыденностью, сводит меня с ума. Я не могу перестать думать об этом. Я не могу перестать ненавидеть себя за то, что они сделали с ней. Я не могу перестать ненавидеть себя за то, что мы это допустили. Это наша вина.

Легко чувствовать себя важным, чуть ли не избранным, учитывая то, чем мы занимаемся и над чем работали все эти годы, – Скорпиус, я уверен, так и думает. Мы с братьями более чем заслужили благоговение и уважение, но я чувствую себя таким ничтожеством – даже хуже дерьма саркара.

Я знаю, что наш мир очень жесток – мы трое тому подтверждение. Есть столько способов, которыми наш мир может причинить боль – но мы пытались добиться некоего подобия равновесия. Мы охотимся не только ради денег: Орден Скорпионов уничтожает монстров, моральных уродов, достойных того, чтобы покинуть этот мир. Я и мои братья рады от них избавиться – но этого мало. И теперь я наконец понял это.

Меня никогда не волновало, что происходит в этом Приюте. С этим местом нас связывало лишь желание выставить на шахматную доску наши фигуры, те, что мы можем контролировать. Нам важны были результаты – но мы облажались. И чтобы осознать это, нам понадобились пара серебристых глаз, острый язык и бесстрашие, на грани ненормальности. Орден Скорпионов все прощелкал, и теперь это реальная проблема. Все, что мы упустили, теперь буквально кричит нам об этом в лицо – этих пробелов столько, что я даже не знаю, с какого из них начать.

Я опрокидываю оставшуюся в бокале жидкость в горло и стараюсь не подавиться огнем, что льется в желудок. Я должен чувствовать облегчение: Скорпиус сказал Тиллео, что мы заявим свои права на Осет на сегодняшних Торгах.

Мой брат ясно дал понять хозяину Приюта: он не должен привозить новых рабов в Приют, пока мы ему не позволим. Пока мы не исправим все, что он натворил. Я должен меньше беспокоиться, но это не помогает – к тревоге примешивается стыд, все еще кипящий в груди. Этого недостаточно. И не знаю, будет ли – даже когда мы сделаем все возможное для нее и других рабов клинка, которые заслуживали лучшей доли.

Я устало вздыхаю и провожу рукой по коротким волосам, это грубое прикосновение немного отрезвляет. И вдруг атмосфера в шатре меняется, я замираю. Каждый мускул в теле внезапно напрягается, я пристально рассматриваю все вокруг в поисках того, что же так меня встревожило.

– Кость, – слышу я ее дрожащий голос, он едва громче шепота умирающего.

Осет, пошатываясь, выходит из теней. Я смотрю на нее, и все внутри обрывается.

Кажется, она потратила все силы только на то, чтобы добраться сюда. Осет заваливается вперед, и я бросаюсь к ней, чтобы подхватить на руки. Она истекает кровью. Мышца и кожа на одной руке больше похожи на лоскуты, отделенные от кости. Я замечаю чакру, торчащую из ее живота – и это приводит меня в ужас.

Я успеваю поймать Осет прежде, чем она упадет на землю и причинит себе еще больше вреда, Скорпиус и Череп вскакивают с кроватей.

С ее окровавленных губ срывается болезненный стон – я ненавижу себя за то, что стал его причиной, но на ней буквально нет живого места, я не могу прикоснуться к ней, чтобы не причинить больше боли. На ней слишком много ран.

Почему их так много?

– Кто, черт возьми, это сделал? – рычит Череп, бросаясь к ней.

Я несу Осет к столу из черного клена и осторожно укладываю ее на него.

Она почти мертва и пытается вновь прильнуть к моей груди, мое сердце колотится в панике. Липкая кровь покрывает ее губы, словно она пыталась выкашлять ее. Багровые брызги и потеки покрывают ее светлые длинные волосы, засыхают на них. Темная от загара кожа болезненно побледнела, россыпь веснушек на носу и щеках потемнела и теперь стала заметнее. Кровью пропитаны ее туника и штаны, и я думаю: а осталась ли в тельце хоть капля жизни?

– Череп, позови лекаря, – кричит Скорпиус.

Он обкладывает рану на животе Осет простыней с кровати и надавливает на нее, избегая чакры. Череп беззвучно исчезает в тенях, а Скорпиус спешит перевязать рану.

Я срываю с себя тунику и спешу перевязать ее разорванную руку, стараясь не обращать внимания на кость, белеющую в глубине ужасной раны. Осет корчится и скулит, наши со Скорпиусом действия причиняют ей боль, но мы ничего не можем поделать. Я надавливаю изо всех сил и держу ее руку, чтобы остановить кровотечение.

– Ты говорил, что Тиллео понял – к ней больше нельзя притрагиваться? – рычу я на Скорпиуса, очередной вскрик боли Осет заставляет каждый нерв в моем теле звенеть от напряжения.

Мне нужно что-то проткнуть. Разорвать кого-то. Кричать, пока не охрипну, а ярость в груди не притупится до низкого рычания, но я не могу. Я могу только беспомощно наблюдать и надеяться, что Осет не умрет до возвращения Черепа.

– Ему точно, на хрен, крышка, – рычит Скорпиус в ответ.

Он перемещает руки так, чтобы чакра не вошла глубже – одновременно ему приходится следить, чтобы кишки Осет не выпали наружу.

– Мой, – вдруг хрипит Осет. – Тиллео мой, – добавляет она чуть громче, но нам сначала нужно спасти ее – а потом уж я брошу к ее ногам целый мир.

Я выпускаю клыки и прижимаюсь ртом ко внутренней стороне запястья, быстро прокусываю плоть, и боль от укуса – небольшая плата за исцеление Осет, на которое я надеюсь. Кровь брызжет в рот, я вытаскиваю клыки и кладу руку на живот Осет, затем осторожно направляю ровную струйку к чакре, так, чтобы она лилась в ее рану. Знаю, моей крови не хватит, чтобы исцелить Осет, особенно когда проклятое лезвие все еще торчит у нее в животе. Но так она хотя бы может начать восстанавливаться до прихода лекаря.

Из теней выходит Череп, а с ним – долговязый, пожилой лекарь. Мужчину крепко держат за загривок – не знаю, может, он упирался и не хотел идти, а может, Череп не стал тратить время на объяснения и просто схватил и поволок его прочь. Он грубо пихает лекаря к столу, на котором лежит Осет, ноги мужчины путаются в халате, грязная ткань болтается из стороны в сторону.

– Вылечи ее! – рявкает Череп.

В его голосе – обещание болезненной смерти, которая ждет лекаря, если тот не выполнит приказа.

– Но Тиллео приказал нам не исцелять ее, – пищит он, и, если бы не ужас момента, я бы впечатлился размером его яиц. Они должны быть внушительными, чтобы осмелиться так разговаривать с членом Ордена Скорпионов.

– Или ты начнешь накачивать ее целительной магией прямо в эту блядскую секунду, или я не просто убью тебя очень медленно и очень мучительно, а найду каждого члена твоей семьи, каждого фейри, с которым ты когда-либо разговаривал или просто смотрел, и сделаю с ними то же самое, – рычит Скорпиус, и с морщинистого лица лекаря мигом исчезают все краски.

Он смотрит на Осет, и его взгляд смягчается, руки подрагивают над ее телом, словно он не знает, с чего начать. Вся ее туника пропитана кровью, и мы одновременно с лекарем понимаем: могут быть и другие раны, которые нам не видны.

– Череп, возьми ее руку, – зову я, и брат оказывается рядом прежде, чем я успеваю договорить. – Я проверю ее раны, а ты займись животом, – бросаю я лекарю, он кивает и принимается вытаскивать простынь из чудовищной раны, монотонно бубня и напевая под нос.

Скорпиус держит чакру неподвижно, и мы все работаем так, будто успели когда-то сработаться и стать настоящей командой. Глаза Осет закрыты, мне кажется, что она потеряла сознание – потеря крови и раны сделали свое дело. Но когда я достаю кинжал из ножен на бедре и начинаю резать ее тунику, серебряные глаза открываются, и болезненный, сверкающий взгляд останавливается на мне.

– Эй, Лунный Лучик, – шепчу я, разрезая пропитанную кровью ткань.

Я осторожен и стараюсь не задеть рану на животе, над которой трудятся Скорпиус и лекарь. Мой взгляд не отрывается от ее, и я не в первый раз желаю, чтобы на мне не было этих проклятых чар. Чтобы она смогла посмотреть в мои глаза, а не в эти черные омуты, которые создал Скорпиус.

– Все будет хорошо, – успокаиваю я ее, и она слабо кивает, будто верит мне.

Кулак ее здоровой руки крепко сжимается, а затем разжимается, и я беру ее хрупкую ладонь, укрывая в своей сильной, мозолистой руке.

– Я хочу посмотреть, нет ли у тебя других ран. Ты не против? – Свободной рукой я прихватываю угол ее окровавленной туники и приподнимаю.

Осет облизывает сухие, окровавленные губы и снова кивает. Не теряя времени, я быстро отрываю липкую ткань от ее кожи и ищу ножевые раны или порезы. Ее грудь скрыта обмоткой, и я осматриваю багровую тряпку в поисках дыр от кинжала, но ничего не вижу. Быстро оглядываю горло, пытаюсь понять, откуда взялась вся эта кровь, но на ней ничего нет, что могло бы объяснить все это кровавое месиво.