Айвен Норт – Эффект наблюдателя (страница 2)
– Авария? – Алексей попытался вспомнить детали, но картинка рассыпалась. – Тот водитель…
– Жив ваш водитель, – перебил врач. – Переломы, сотрясение, но жить будет. Вы, кстати, пострадали сильнее всех. Машина – всмятку. Как вы вообще выбрались? Спасатели удивились: вас зажало так, что полчаса разрезали, а у вас даже переломов нет. Ушибы, ссадины и… ну, вот это. – Он постучал пальцем по кардиограмме.
Алексей кивнул. Сил на разговоры не было.
Врач ушел. В палате стало тихо. Только мерное попискивание аппарата, измеряющего давление, и далекие шаги в коридоре. Алексей закрыл глаза и попытался вернуться в ту черноту. Хотя бы краем сознания, хотя бы на миг. Но чернота не приходила. Была только усталость, тупая, тяжелая, как свинцовое одеяло.
Он заснул.
И во сне к нему никто не приходил. Не смотрел. Не давил. Впервые за много дней сон был пустым и спокойным.
Проснулся он оттого, что в палату заглянуло утро – серое, неяркое, но живое. За окном возились дворники, сгребая последнюю листву, и этот привычный, будничный звук показался Алексею дороже любой музыки. Дни потянулись размеренно, как больничный режим. Капельницы, процедуры, разговоры с доктором (вполголоса, о давлении, о снах, о том, что на работе дали отпуск), жидкая больничная еда, от которой поначалу слегка мутило, но потом аппетит понемногу вернулся. И солнце за окном – с каждым днем все ярче, хотя календарь упрямо твердил, что на дворе глубокая осень.
Через неделю, когда его выписывали, день выдался солнечным, почти весенним. Солнце слепило, отражалось в почерневших лужах, заставляло жмуриться и отворачиваться. Алексей стоял у входа в больницу с небольшим пакетом в руке – там лежали его старые вещи, которые теперь болтались на нем, велики размера на два. Он похудел за эту неделю, осунулся, под глазами залегли тени. Но, подставив лицо нежданному ноябрьскому теплу, он почувствовал, как тени эти начинают потихоньку таять.
Рядом прикуривал мужчина в кожаной куртке. Выдохнул дым, посмотрел на Алексея, кивнул:
– Выписали?
– Ага.
– С легким паром, – мужчина усмехнулся собственной шутке и пошел к старенькой "девятке", припаркованной у обочины.
Алексей проводил его взглядом. Обычный мужик, обычная машина, обычный день. А он стоит тут и не знает, куда идти. Вернее, знает – домой. Но идти не хочется. В больнице было безопасно. В больнице были стены, режим, предсказуемость. Дома… дома его ждала пустота.
Жены не было уже два года. Разбежались тихо, без скандалов, просто поняли, что чужие люди. Друзья остались, но скорее номинальные – пара звонков в месяц, редкие встречи в баре. Работа – вот что заполняло жизнь. Проекты, чертежи, заказчики, сроки. Архитектура была его женой, его любовницей, его религией.
Интересно, соскучился ли по нему чертежная доска?
Алексей поймал такси, назвал адрес. Водитель оказался разговорчивым, всю дорогу травил байки про политику, про цены, про жену-стерву. Алексей кивал, но не слушал. Смотрел в окно на проплывающие мимо дома, на людей, на машины, на голые ветки деревьев. Город жил своей обычной жизнью, и эта жизнь казалась Алексею нереальной, плоской, как декорация. После больничной стерильности все выглядело слишком ярким, слишком резким, слишком настоящим. Глаза болели от этого избытка реальности.
Такси остановилось у его дома – старой девятиэтажки, облицованной мелкой серой плиткой, с облупившимися балконами и вечно сломанным домофоном. Родные стены. Алексей расплатился, вышел, вдохнул привычный запах подъезда – смесь кошек, сырости и жареной картошки. Лифт не работал, пришлось подниматься пешком на четвертый этаж.
Ключ повернулся в замке с трудом – заклинило от долгого бездействия. Дверь открылась, и Алексея встретил запах его собственной квартиры. Пыльный, спертый, чужой. Месяц без хозяина – и дом перестает быть домом, превращаясь просто в помещение.
Он вошел, бросил пакет на тумбочку в прихожей, снял куртку. И тут же, автоматически, посмотрел на настенные часы, висевшие напротив входа. Старые, еще от бабушки, с маятником и гирьками в виде шишек. Они всегда шли точно, хоть и требовали завода раз в неделю.
Часы стояли.
Секундная стрелка замерла ровно на двенадцати, минутная – на сорока пяти, часовая – где-то между десятью и одиннадцатью. Время остановилось.
Алексей вздохнул. Ну конечно, завод кончился. Месяц без присмотра – неудивительно. Он снял часы со стены, поднес к уху – тишина. Механизм встал. Надо будет завести, но потом, позже. Сейчас хотелось просто упасть на диван и не двигаться.
Он повесил часы обратно, прошел в комнату, рухнул на диван, закрыл глаза. В голове гудело, мысли путались. Надо было разобрать вещи, надо было сходить в магазин, надо было жить дальше. Но сил не было.
Он лежал минут десять, пятнадцать, полчаса. Потом встал, побрел на кухню, налил воды из-под крана, выпил. Вернулся в прихожую, чтобы взять пакет с вещами, и снова посмотрел на часы.
Часы шли.
Секундная стрелка бодро отсчитывала время, маятник покачивался, гирьки опустились сантиметра на два. Время шло. Алексей моргнул. Проверил – стрелки двигались. Поднес к уху – тикали.
Странно. Может, он просто не заметил, как их завел? Нет, ерунда. Он только что вошел, только что снял их со стены, только что убедился, что они стоят. А теперь идут.
Алексей пожал плечами. Мало ли. Контакт отошел, потом восстановился. Механика – дело такое. Он взял пакет, отнес в спальню, бросил на кресло. Вернулся в прихожую.
Часы стояли.
Стрелки замерли на том же месте, где были, когда он их только повесил. Секундная – на двенадцати. Маятник недвижим.
Алексей замер. Он смотрел на часы, часы смотрели на него своим циферблатом, и между ними повисло что-то неправильное, нехорошее.
Он подошел, снял их, потряс. Никакого звука. Поставил на тумбочку, прошелся по комнатам, вернулся – стоят. Взял в руки, завел механизм до упора – гирьки поднялись, маятник дернулся, пошел. Алексей повесил часы на место, отошел на шаг, наблюдая.
Секундная стрелка двигалась. Медленно, но верно. Вот она прошла четверть оборота, половину, подходит к двенадцати. Алексей не отводил взгляда. Стрелка дошла до двенадцати – и остановилась.
Как вкопанная.
Маятник замер.
Часы снова стояли.
– Да что за черт? – вслух сказал Алексей.
Он подошел к часам вплотную, тронул маятник пальцем – качнулся, пошел, но без энтузиазма, словно нехотя. Стрелка дернулась, но не сдвинулась с места.
Алексей отошел к двери, обернулся. Часы стояли. Он снова подошел, снова тронул – пошли. Отошел – встали.
Это походило на какой-то дурацкий эксперимент. Он подходил – часы шли. Он отходил – останавливались. Он смотрел на них – они шли, пока он смотрел, но стоило отвести взгляд или отвернуться – они замирали.
– Так не бывает, – сказал Алексей.
Он снова подошел, снял часы, положил на тумбочку циферблатом вверх, сел на корточки и уставился на них в упор. Стрелки двигались. Секундная дергалась рывками, проходила круг, другой, третий. Маятник лежал на боку, но в часах было что-то еще – балансир, какая-то деталь тикала внутри корпуса. Алексей не отводил взгляда минуту, две, пять.
Потом его позвали.
Где-то в глубине квартиры зазвонил телефон – старый, проводной, который он забыл отключить. Алексей машинально поднял голову, прислушиваясь: кто бы это мог быть? Врачи? С работы?
Телефон звонил настойчиво, требовательно. Алексей встал, пошел в комнату, снял трубку.
– Алло?
– Алексей? – голос в трубке был незнакомым, женским, чуть хрипловатым. – Это из больницы беспокоят, из реанимации. Как вы себя чувствуете?
– Нормально, – ответил он. – А в чем дело?
– Да вот, хотим уточнить, не было ли у вас головокружений, потери сознания, странных ощущений? После клинической смерти иногда бывают фантомные боли, галлюцинации…
– Нет, все в порядке, – перебил Алексей. – Спасибо за беспокойство.
– Хорошо, – голос в трубке помолчал. – Но если что-то заметите – сразу звоните. Любые странности. Даже самые незначительные. Это может быть важно.
– Обязательно, – сказал Алексей и положил трубку.
Вернулся в прихожую.
Часы лежали на тумбочке циферблатом вверх, и стрелки на них стояли там же, где он их оставил – на двенадцати, сорока пяти и десяти. Секундная замерла, не дойдя до двенадцати какого-то миллиметра.
Алексей взял часы в руки. Холодные, тяжелые, мертвые. Он потряс их – никакой реакции. Поднес к уху – тишина. Положил обратно на тумбочку, отошел, вернулся – то же самое.
Он вдруг отчетливо осознал, что сейчас, сию минуту, происходит нечто, не укладывающееся в его картину мира. Часы не могут останавливаться, когда на них не смотрят. Это противоречит всему, что он знает о физике, о механике, о здравом смысле.
Но факт оставался фактом: часы шли только тогда, когда он на них смотрел.
– Это бред, – сказал Алексей громко. – Я устал. У меня галлюцинации. Мне надо поесть и лечь спать.
Он убрал часы в шкаф, подальше с глаз. Заставил себя сходить на кухню, сварить пельмени, поесть. Потом принял душ – долго стоял под горячей водой, пытаясь смыть с себя липкое ощущение неправильности.
Когда он вышел из ванной, было уже темно. Ноябрьский день короток. Алексей прошел в спальню, лег, укрылся одеялом и уставился в потолок. В квартире было тихо. Только где-то за стеной мерно гудел холодильник.