Айрина Лис – Сдохни, Мэри Сью! или Некромантия для домохозяек (страница 2)

И они пели.

Я не сразу поняла, что это пение. Сначала мне показалось, что это ветер. Или скрежет камня. Но потом я разобрала слова — латынь? Или что-то похожее на латынь, только более… гортанное? Слова звучали низко, вибрирующе, и от каждого из них у меня во рту появлялся металлический привкус. Как будто я лизала батарейку.

— Эй, — сказала я тихо. — Эй, вы меня слышите?

Фигуры не ответили. Пение продолжалось.

Я попыталась подняться на ноги и обнаружила, что мои запястья связаны. Но не верёвкой. Не цепью. Светящиеся алые нити обхватывали запястья, тянулись куда-то вверх, к сводам зала. Тёплые. Они были тёплыми. Я дёрнулась — нити натянулись, но не причинили боли, только загудели чуть громче. Как струны. Или как провода под напряжением.

— Чудесно. Просто чудесно. Связана. В корсете. В короне с гвоздями. И поют. — Я облизнула пересохшие губы и попробовала улыбнуться. — Если это очередной тимбилдинг, Иван Сергеевич превзошёл сам себя.

Шутка не помогла. Пение становилось громче. Слова ускорялись, наползали друг на друга, и воздух в зале начал сгущаться. Дышать стало тяжелее. Корсет сжимался с каждым вдохом. Свечное пламя вспыхнуло ярче, и тени на стенах пришли в движение.

И тут я увидела ЕГО.

Он стоял перед алтарём, но я не заметила его раньше — то ли он появился только сейчас, то ли мой испуганный мозг отказывался его воспринимать. Высокий. Очень высокий. Метр девяносто? Два? Плечи развёрнуты, но осанка не гордая, а скорее усталая. Как человек, который слишком долго держал спину прямо не из гордости, а из необходимости.

Сюртук. Цвета запёкшейся крови. Не алый, не красный, а именно что бурый, с тёмным отливом. Идеально скроенный, подчёркивающий фигуру, но не обтягивающий. Серебряные пуговицы, тускло поблёскивающие в свете свечей. Под сюртуком — чёрная рубашка с высоким воротником. Брюки, заправленные в сапоги. Сапоги до колена, из какой-то тёмной кожи, с серебряными пряжками.

Волосы. Чёрные. Не крашеные, не тёмно-каштановые, а именно чёрные, как вороново крыло, и длинные — ниже лопаток. Они ниспадали на плечи волнами, и каждый волосок, казалось, жил своей жизнью. В свете чёрных свечей они отливали синевой.

И лицо.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Бледное — не бледное, а белое. Фарфоровое. Без единого изъяна. Высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия челюсти. Губы чуть бледнее, чем следовало бы, сжатые в линию — ни намёка на улыбку. Брови — две чёрные дуги, сейчас сведённые к переносице.

А глаза.

Серые. Нет, не серые. Серебряные. Как грозовое небо перед бурей. Или как расплавленный металл, который вот-вот застынет. С вертикальными зрачками. Тонкими, как иглы.

Я смотрела в эти глаза, и где-то в глубине моей души, под слоями шока, страха и недоумения, рождалась совершенно неуместная, абсолютно идиотская мысль: «Таких красивых мужчин не было даже в дорамах».

Я тут же обругала себя за эту мысль. Маша, возьми себя в руки! Ты лежишь на алтаре в каком-то подземном соборе, связанная светящимися нитями, окружённая поющими фигурами в капюшонах, а в тебя смотрит мужчина со змеиными зрачками — и ты думаешь о дорамах?!

Но мысль не уходила. Она засела где-то в подкорке и тихо хихикала.

Мужчина — нет, не мужчина, существо; я уже понимала, что человеком он не был — сделал шаг к алтарю. Его движение было плавным, неестественно плавным. Как будто он не шёл, а скользил. Или как будто тени на полу переносили его с места на место.

Пение смолкло.

Тишина обрушилась на зал, как молот на наковальню. В ушах зазвенело. Я слышала собственное дыхание — частое, испуганное. Слышала, как кровь стучит в висках.

Существо наклонилось ко мне.

Теперь я видела детали. Тонкие паутинки морщин в уголках глаз (усталость, подумала я; он устал, действительно устал). Едва заметный шрам на скуле — тонкая белая полоска, рассекающая левую бровь пополам. Ресницы — длинные, чёрные, слегка дрогнувшие, когда наши взгляды встретились.

Он открыл рот, и я заметила, что зубы у него чуть острее, чем должны быть. Особенно клыки. Не вампирские, нет, но… острые.

Он заговорил.

Голос. Если бы грозовые облака могли говорить, они говорили бы именно так. Низкий. Глубокий. С лёгкой хрипотцой, как будто он только что проснулся или, наоборот, не спал несколько дней. И с отзвуком — тем же эхом, что чувствовался в моём собственном голосе, только сильнее. Словно он говорил из глубины колодца.

— Невеста доставлена.

Он произнёс это без эмоций. Как доклад. Как констатацию факта. Как будто он говорил: «Курьер приехал» или «Совещание перенесли на вторник».

Невеста?!

Я открыла рот, чтобы возразить, но он уже отвернулся от меня и обращался к кому-то в глубине зала.

— Принесите Книгу Заклятий и…

Он сделал паузу. Я успела подумать: «Книгу чего? Каких ещё заклятий?!» — но то, что он сказал дальше, заставило меня забыть о книге.

— …и благовония от моли. Тут сыро.

Я моргнула. Моргнула ещё раз.

Благовония? От моли? Сыро?!

Мой мозг, специализирующийся на обработке корпоративного бреда, совершил героическое усилие и выдал единственную возможную реакцию — нервный смех.

Я засмеялась.

Смех вырвался из меня, как воздух из проколотого шарика — неконтролируемый, истеричный, слишком громкий для этого мрачного зала. Эхо подхватило его и размножило, швыряя о стены. Сотни Маш смеялись вместе со мной, и это было жутко. Но остановиться я не могла.

Фигуры в капюшонах зашевелились. Мужчина повернулся ко мне. В его серых глазах мелькнуло что-то — удивление? Раздражение? Любопытство?

— Ей смешно, — произнёс он. Всё так же безэмоционально. Но теперь в его голосе мне почудилась крошечная, почти незаметная нотка растерянности.

— Смешно? — выдавила я между приступами смеха. — Вы… вы сказали… от моли… в этом… в этом всём…

Я попыталась жестом обвести зал, но связанные руки не позволили. Алые нити загудели громче.

— Сыро, — закончил он за меня. — Я знаю, что я сказал. Вы считаете, забота о сохранности магических артефактов и текстиля — это смешно?

Его голос звучал серьёзно. Он действительно считал это важным. Моль. В подземном соборе. Где только что пели что-то на латыни.

Я засмеялась ещё громче.

Смех перешёл в икоту. Икота — в кашель. Корсет сжал грудную клетку с новой силой, и я задохнулась. Слёзы брызнули из глаз и потекли по щекам, смывая остатки туши (или это была не тушь? я ведь не красилась сегодня? Или красилась? Я запуталась).

Существо смотрело на меня. Долго. Пристально. Потом повернуло голову вправо и произнесло куда-то в темноту:

— Бартоломью.

И из темноты вышло нечто.

Если первое существо было прекрасным в своей жути, то это было жутким без всяких оговорок.

Рост. Метра три, не меньше. Может, три с половиной — под сводами зала трудно было судить. Оно двигалось, и его тело… текло? Нет, не правильное слово. Переливалось? Сгущалось? Это была тень, обретшая объём — но не трёхмерный, а какой-то другой, чуждый геометрии. Гуманоидная фигура, сотканная из дыма и темноты, но внутри этой темноты горели два алых глаза. Не светились — именно горели. Как угли.

Оно приближалось, и с каждым его шагом пол подрагивал. В его руках — огромных, с длинными пальцами, заканчивающимися когтями — был серебряный поднос. Серебряный! В этом мрачном зале, среди чёрных свечей и поющих фигур, это существо несло серебряный поднос, на котором стояла чаша.

— Мой господин, — произнесло оно.

Голос. Бархатный. Глубокий. С безупречным произношением. Таким голосом должен говорить церемониймейстер на королевском приёме. Или диктор на радио, ведущий ночную программу о классической музыке. Ни рычания. Ни шипения. Только достоинство и лёгкий оттенок покорности.

Я перестала смеяться. Икота ещё сотрясала тело, но теперь к ней примешался холодный, липкий ужас.

Тень с алыми глазами склонилась над алтарём — надо мной — и поставила чашу рядом с моей головой. От чаши шёл пар. Приятно пахло. Травой? Бергамотом?

— Чай, мой господин, — объявила тень.

Чай.

Чай?!

Я зажмурилась. Досчитала до трёх. Открыла глаза.

Тень всё ещё была здесь. Мужчина со змеиными зрачками всё ещё смотрел на меня. Свечи всё ещё горели ровным, немигающим пламенем.

— Хорошо, Бартоломью, — кивнул господин. — Оставь поднос.

Бартоломью. Тень звали Бартоломью. Архидемон с серебряным подносом и безупречными манерами. Который принес своему господину чай. В алтарный зал. Посреди жуткого ритуала.

— Так, — сказала я. Голос всё ещё дрожал, но теперь в нём прорезалась знакомая интонация — та самая, с которой я говорила с подрядчиками, срывающими сроки сдачи объекта. — Давайте проясним. Меня зовут Маша. Мария Игоревна Копейкина. Менеджер по продажам. Я живу в Москве, в районе Беговой. У меня есть кот Барсик, ипотека и начальник с дрожащими усами. Я стояла на переходе у «Белорусской», потом был грузовик, а потом — вы. Кто вы? Где я? И почему на мне ЭТО?

Я дёрнула связанными руками, указывая на корсет и корону.