Айрина Лис – Сдохни, Мэри Сью! или Некромантия для домохозяек (страница 1)
Айрина Лис
Сдохни, Мэри Сью! или Некромантия для домохозяек
ПРОЛОГ: Не тот поворот, не та вселенная
Дождь барабанил по асфальту с таким остервенением, будто небо решило лично проверить каждую лужу на прочность. Я стояла на пешеходном переходе у метро «Белорусская», вжимая голову в плечи и мечтая только об одном — поскорее оказаться дома, завернуться в плед и забыть этот день как страшный сон.
— Ну давай, давай, подключайся, — прошептала я, глядя на экран телефона, где крутился значок загрузки такси. — Ты мне нужен. Ты мне очень нужен. Мы с тобой через многое прошли, не подведи меня сейчас.
Телефон пискнул и услужливо сообщил: «Нет свободных машин. Повышенный спрос. Попробуйте позже».
— Позже — это когда? Когда я тут корни пущу? — спросила я вслух, и стоящая рядом женщина с мокрой болонкой покосилась на меня с подозрением.
Я улыбнулась ей своей самой безобидной улыбкой менеджера по продажам — той самой, которой я обычно успокаивала клиентов, обнаруживших, что заказанная офисная бумага имеет плотность не восемьдесят грамм на квадратный метр, а всего лишь семьдесят пять. Женщина фыркнула и отодвинулась. Её болонка тявкнула. Я мысленно занесла обеих в список «Враги».
В наушниках тем временем ведущий подкаста «Тру-крайм по средам» мрачным голосом вещал:
— И когда следователи вскрыли подвал, они обнаружили нечто, что заставило даже видавших виды криминалистов…
Я выключила подкаст. Сейчас мне хотелось не ужасов, а супа. Горячего. С фрикадельками. И кота под бок.
Кот, кстати, остался без корма. Я вспомнила об этом с особой остротой вины. Барсик — существо пушистое, рыжее и крайне злопамятное — сидел сейчас дома и, вероятно, вынашивал планы мести. Утром я, опаздывая на совещание, заглянула в шкаф и с ужасом обнаружила пустой пакет. «Куплю по дороге», — сказала я себе. Но по дороге на работу не оказалось зоомагазина. А по дороге с работы я проскочила мимо, потому что думала о квартальном отчёте. А потом начался этот проклятый дождь.
— Барсик меня убьёт, — сказала я латте, который держала в левой руке.
Латте не ответил. Он был холодным. Потому что я купила его час назад и всё это время бегала по офису, пытаясь доделать отчёт, который мой начальник, Иван Сергеевич, внезапно потребовал «ещё вчера».
«Мария Игоревна, — сказал он, просунув голову в дверь моего кабинета, — вы понимаете, что квартальные показатели упали на полтора процента?»
Полтора процента. Я чуть не рассмеялась ему в лицо. Полтора процента! Да в прошлом квартале мы упали на четыре, и никто даже бровью не повёл. Но нет, сегодня ему приспичило устроить разнос. Я кивала, обещала исправить, переделать и поднять, а сама думала: «Иван Сергеевич, вы бы видели своё лицо. У вас усы дрожат, когда вы злитесь. Это очень забавно».
Но вслух я этого не сказала, потому что я — профессионал. И ещё потому, что у меня ипотека.
Точнее, была ипотека. Сейчас, стоя под дождём и глядя на бесконечный поток машин, я вдруг подумала: а есть ли вообще смысл во всём этом? В отчётах, в совещаниях, в бумаге плотностью восемьдесят грамм? Я зачем-то вспомнила, как пять лет назад хотела открыть приют для животных. Мечтала, рисовала в блокноте план вольеров, считала бюджет. А потом подвернулась эта работа, и мечта как-то усохла, съёжилась, превратилась в строчку в ежедневнике под грифом «когда-нибудь».
Светофор загорелся зелёным.
Я шагнула на пешеходный переход, всё ещё глядя в телефон. Приложение для такси сдохло окончательно и требовало обновления. Я нажала «Обновить». Телефон завис.
— Да чтоб тебя! — вырвалось у меня.
Автомобильный гудок разрезал воздух.
Я подняла голову.
Грузовик. Огромный. С рекламой на борту — улыбающаяся семья на фоне загородного дома, и надпись: «Счастливое пенсионное страхование. Позаботься о будущем сегодня».
Он летел на красный.
Мир замедлился. Так всегда бывает в такие моменты — по крайней мере, так говорят люди, которые пережили нечто подобное. Только я не пережила.
Я успела подумать три вещи.
Первая: «Какой идиотский рекламный слоган».
Вторая: «Барсик останется без корма».
И третья: «Интересно, а больно будет?»
Боли не было.
Только короткий, резкий звук — такой, будто кто-то выключил телевизор из розетки. Не грохот, не скрежет, а именно щелчок. Тихое, окончательное «щёлк».
И тишина.
А потом — ощущение падения.
Я падала сквозь что-то густое и холодное. Не воду. Скорее, кисель. Или тот самый суп с фрикадельками, о котором я мечтала, только ледяной. Меня тащило вниз, и я не могла вздохнуть, не могла пошевелиться, не могла даже испугаться толком — настолько всё произошло быстро.
Перед глазами мелькали картинки. Наша кухня. Кот на подоконнике. Мама, смеющаяся в телефонную трубку. Офисный кулер с вечно пустой бутылью, которую никто не хочет менять. Иван Сергеевич с дрожащими усами.
А потом — стоп-кадр. Лицо. Незнакомое. Женское. Бледное, с белыми волосами и светящимися зрачками. Оно смотрело на меня из зеркала, которого я никогда не видела.
— Кто ты? — хотела спросить я, но рот не открылся.
Лицо в зеркале улыбнулось — и исчезло.
А я очнулась.
Знаете это чувство, когда просыпаешься утром и первую секунду не понимаешь, где ты и какой сегодня день? У меня так было однажды после корпоратива, когда я уснула в переговорной, положив голову на папку с договорами. Тогда я открыла глаза, увидела потолок офиса и испытала секундное замешательство.
Сейчас всё было в тысячу раз хуже.
Я лежала на чём-то твёрдом. Очень твёрдом. Камень. Определённо камень. Холодный, шершавый, ни намёка на матрас или хотя бы коврик. Позвоночник немедленно сообщил мне, что ему это не нравится, и вообще он уже не в том возрасте, чтобы спать на полу.
Запах. Первое, что я почувствовала — запах. Пахло так, будто я оказалась в подвале заброшенной церкви, куда веками не заходили люди, зато заходили плесень, сырость и какие-то мелкие животные, которые там и умерли. Плюс озон. Много озона. И что-то ещё — сладковатое, дымное. Ладан? Нет, скорее, жжёный сахар. Или маршмеллоу, которое подпалили на костре.
Я попыталась сесть и не смогла.
На голову давила тяжесть. Не просто давила — она впивалась в кожу десятком маленьких острых точек. Корона? Обруч? Я подняла руку (рука двигалась с трудом, будто чужая) и нащупала металл. Холодный, грубо обработанный. Пальцы скользнули по выступам и наткнулись на что-то острое. Я вздрогнула.
Шипы. Или гвозди. Железные острия, торчащие внутрь, к коже головы. Но — вот странность — они не протыкали кожу. Только касались. Слегка. Как напоминание.
На мне было что-то ещё. Одежда? Я опустила взгляд, насколько позволяла тяжесть на голове, и увидела… кожу. Чёрную. Много чёрной кожи. Корсет? Да, корсет. Затянутый так туго, что дышать можно было только короткими, поверхностными вдохами. Лёгкие протестовали. Диафрагма возмущалась. Каждое движение давалось с усилием.
— Прекрасно, — прохрипела я. — Просто прекрасно.
Голос звучал странно. Будто не мой и мой одновременно. Та же интонация, тот же тембр, но что-то неуловимо изменилось. Словно я говорила в микрофон, на который наложили лёгкий эффект эха. Или как будто кто-то ещё произносил слова вместе со мной, на долю секунды позже.
Я моргнула и попыталась сфокусировать зрение. Полумрак. Высоко надо мной — каменный свод, уходящий в темноту. Стен не видно. Только колонны — толстые, грубо вытесанные, уходящие вверх и теряющиеся в тенях. Вдоль колонн — огни. Свечи. Десятки, нет, сотни свечей. Но… чёрных?
Я прищурилась. Да. Свечи были из чёрного воска. И пламя у них было странное — не жёлтое и не оранжевое, а белёсое, почти белое, с голубоватым отливом. И они не пахли воском. От них тянуло чем-то минеральным. Мелом. Или известью.
Пламя не трепетало. Оно стояло ровно. Слишком ровно. Как нарисованное.
— Так, Маша, — сказала я себе. — Дыши. Просто дыши. Ты справлялась с квартальными отчётами в пятницу вечером. Ты пережила собеседование у Ивана Сергеевича. Ты однажды распутала клубок из пятнадцати проводов. Ты справишься и с этим. Чем бы «это» ни было.
Я сделала глубокий вдох. Корсет протестующе скрипнул.
— Ладно. План А. Не паниковать. План Б. Собрать информацию. План В… придумаем позже.
Я попробовала приподняться на локтях. Руки дрожали, но слушались. Медленно, очень медленно я приняла положение полусидя. Голова кружилась, и корона на ней опасно покачнулась. Я придержала её рукой, боясь, что шипы всё-таки вопьются в кожу.
Теперь я видела больше. Зал. Огромный. По-настоящему огромный, не как в кинотеатре, а как… как собор, только мрачнее. Пол — каменные плиты, грубо подогнанные друг к другу, с трещинами, из которых пробивался слабый сиреневый мох. Стены уходили ввысь на десятки метров, теряясь в тенях, и где-то там, в вышине, угадывались стрельчатые окна, забранные чем-то, похожим на витраж. Но свет сквозь них не проходил.
И повсюду — свечи. Чёрные. Сотни. Тысячи. Они стояли в канделябрах, подвешенных к стенам; они плавали в чашах, наполненных тёмной жидкостью; они горели прямо на полу, образуя какие-то геометрические фигуры.
И люди.
Или не люди?
Вокруг алтаря (а я лежала именно на алтаре — теперь я это поняла, ощутив под собой возвышение из тёмного камня, покрытое вырезанными символами, которые слегка светились изнутри) стояли фигуры. Много. Может, тридцать. Может, пятьдесят. В балахонах. Глубокие капюшоны скрывали лица, но я чувствовала взгляды. Десятки взглядов, направленных на меня.