Айрина Лис – Сдохни, Мэри Сью! или Некромантия для домохозяек (страница 15)

— Не знаю. Но я расследую это.

Я спрятала письмо леди Вайпер в карман. Не то чтобы я собиралась его читать без разрешения. Просто… на всякий случай.

Вечером того же дня, когда я сидела на кухне и доедала третью порцию рагу (Бартоломью превзошёл сам себя — в этот раз он добавил в бульон что-то похожее на клёцки, и я готова была продать душу за рецепт), в дверях появился Кевин.

Он был мокрый (после падения в фонтан), но сияющий. За ним плёлся сэр Грегор с потрёпанным блокнотом.

— Леди Маша! — воскликнул Кевин. — Я провёл боевую тренировку с гаргульей! Это была славная битва!

— Ты упал в фонтан через две минуты, — мрачно заметил Грегор.

— Тактическое отступление!

— Ты кричал: «Мамочка!»

— Боевой клич!

Я слушала их перепалку и улыбалась. В кармане лежало письмо леди Вайпер с запахом жасмина и интриг. В северной башне, в расчищенном (почти) кабинете, Тёмный Властелин, возможно, впервые за двести лет искал свиток и знал, где он лежит.

День прошёл продуктивно.

Завтра — Бал Саблезубых Мотыльков. И, кажется, у меня до сих пор нет подходящего платья.

— Кэт, — позвала я.

Призрак вынырнула из кастрюли с компотом (она любила так делать — говорила, это помогает ей чувствовать себя «частью процесса»).

— Да?

— У нас есть шторы, которые не жалко? Мне нужно платье. И, судя по тому, что я слышала о леди Вайпер, оно должно быть ослепительным.

Кэт просияла.

— Детка, ты обратилась по адресу.

И ночь наполнилась шуршанием ткани, звоном ножниц (откуда у призрака ножницы? да кто ж знает) и нашими с Кэт спорами о том, подходит ли чёрный к чёрному и сколько светлячков можно засунуть в банку, чтобы это было «стильно», а не «пожарная сигнализация».

ГЛАВА 3: Кракозябра и подкроватный этикет

Ночь в замке Тёмного Властелина — это не просто отсутствие света. Это нечто другое. Отдельное состояние мира, когда даже воздух меняет текстуру, становясь гуще, плотнее, словно кисель, в котором вязнут звуки. Я узнала это на третью ночь своего пребывания здесь.

Первые две ночи прошли относительно спокойно. В первую я была слишком вымотана ритуалом и шоком, чтобы замечать что-либо, кроме собственной усталости. Во вторую мы с Кэт до рассвета шили платье для бала, и я рухнула в кровать, едва успев стащить туфли. Но третья ночь… третья ночь стала другой.

Всё началось с того, что я никак не могла уснуть. Мы закончили с платьем только к полуночи — Кэт наконец признала, что тринадцать светлячков в банке на подоле создают не «стильный акцент», а «иллюминацию для взлётной полосы», и мы сократили их число до пяти. Платье висело на дверце шкафа, переливаясь в темноте мягким зеленоватым светом — светлячки были магические и, как объяснила Кэт, могли гореть без еды и воды целую вечность, питаясь «остаточной эмоциональной энергией». Что это значит на практике, я не поняла, но выглядело красиво.

Кэт упорхнула куда-то в стену (она говорила, что спит в старой бальной зале, потому что там «хорошая акустика для призрачных стонов»), и я осталась одна.

И вот тут началось.

Сначала — звуки. Замок заговорил. Не в переносном смысле — я имею в виду, что стены действительно начали издавать звуки. Не скрип, не шорох, а именно звуки — низкие, протяжные ноты, похожие на дыхание спящего великана. Половицы под ковром слегка приподнимались и опускались снова, как будто здание делало вдох и выдох. Где-то в глубине коридора кашлянула дверь (я уже знала, что они живые, но одно дело знать, а другое — слышать, как дверь прочищает горло, словно оперный певец перед арией). Гобелены на стенах колыхались, хотя сквозняка не было.

Я лежала, натянув одеяло до подбородка, и прислушивалась.

— Ладно, — прошептала я. — Ты справишься. Это просто старый замок. Старые дома всегда скрипят. У бабушки на даче тоже скрипели половицы, и ничего, никто никого не съел.

У бабушки на даче, правда, не было лиан, которые шевелятся сами по себе. И светящегося мха в трещинах стен. И дверей, которые обижаются, если им не сказать «пожалуйста». Но это детали.

Я перевернулась на бок и попыталась думать о чём-нибудь приятном. О Москве. О Барсике. О том, как мы с подругой Наташей ходили в кофейню на «Маяковской». О квартальных отчётах… нет, это не приятное. О маме. О том, как она звонила по вечерам и спрашивала, поела ли я. О её смехе.

И тут меня накрыло.

Не нежно, не постепенно — волной. Такой волной, которая поднимается из глубины и обрушивается на голову, не давая вздохнуть. Я вдруг осознала с абсолютной, кристальной ясностью: я никогда не услышу мамин смех. Никогда. Никогда не отвечу на её звонок. Никогда не скажу: «Да, мам, поела, не волнуйся». Потому что я умерла. Меня сбил грузовик на «Белорусской». Моя жизнь закончилась.

И никто там, в Москве, не знает, что со мной случилось. Мама думает, что я просто не звоню. Иван Сергеевич думает, что я прогуляла работу. Наташа ждёт меня в кино. Барсик ждёт корм.

Барсик.

Я села на кровати, обхватив колени руками. Слёзы потекли сами — не рыдания, а тихие, горячие ручейки, которые катились по щекам и капали на одеяло. Я не пыталась их остановить. Я знала, что это нормально. Что это — часть процесса. Что нельзя вечно держать всё в себе, раскладывать по полочкам и притворяться, что всё в порядке. Иногда нужно просто поплакать.

Подушка пахла лавандой. И ещё чем-то, напоминающим болотную сырость. Наверное, так пахнут все подушки в замках Тёмных Властелинов.

— Барсик, — прошептала я в эту подушку. — Прости меня. Я не купила тебе корм. Я обещала и не купила. Я знаю, ты меня ждал.

Подушка молчала. Она была просто подушкой. Но от того, что я говорила вслух, становилось немного легче.

— И мам, прости. Я не хотела умирать. Так вышло. Я просто стояла на переходе, а он летел на красный. И реклама была дурацкая. «Счастливое пенсионное страхование». Кому такое вообще в голову приходит?

Я шмыгнула носом и вытерла глаза рукавом ночной рубашки. Ткань была мягкой, почти невесомой — из чего её шили, интересно? Не хлопок. Не шёлк. Что-то местное, магическое, что само подстраивалось под температуру тела. Очень удобно, кстати.

Я просидела так ещё какое-то время, обнимая колени и глядя в темноту. Свечи, которые горели, когда я ложилась, погасли — не сами, а как будто кто-то задул их одну за другой. Теперь единственным источником света были светлячки на платье у шкафа — пять крошечных зелёных точек, мерцающих в такт моему дыханию.

И в этой темноте я услышала звук, который не был частью дыхания замка.

Шурх.

Я замерла.

Шурх.

Звук доносился из-под кровати. Не с потолка, не из коридора, не из стены — а именно из-под кровати.

Я медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела вниз. Темнота под кроватью была ещё гуще, чем в комнате. Край покрывала свисал почти до пола, оставляя узкую щель, в которой ничего не было видно.

Шурх. Шурх. Скррреб.

Когти. Кто-то скрёб когтями по каменному полу. Под моей кроватью.

Первая мысль была — крыса. Или мышь. Но когти скребли слишком громко для мыши. Слишком весомо. Как будто существо размером с собаку пыталось вырыть нору в камне.

Я замерла, стараясь дышать как можно тише. В офисе меня учили: в стрессовой ситуации главное — не паниковать и оценивать риски. Риск номер один: под кроватью сидит неизвестное существо. Риск номер два: оно может быть опасным. Риск номер три: я нахожусь в замке Тёмного Властелина, где даже вода иногда пытается утопить (как сказал Бартоломью), а значит, существо с высокой вероятностью — не просто заблудившаяся кошка.

Я потянулась к тумбочке, пытаясь нащупать что-нибудь, что можно использовать как оружие. Книга? Слишком лёгкая. Подсвечник? Не дотянусь. Тапок.

Тапок.

Единственное, что оказалось в пределах досягаемости, — мягкая войлочная тапка, которую заботливо оставил Бартоломью у моей кровати. Не самое грозное оружие, но лучше, чем ничего.

Я сжала тапок в правой руке и медленно свесилась с кровати, пытаясь заглянуть под покрывало.

Из щели показалось нечто.

Щупальце.

Фиолетовое. Толщиной с мою руку. Покрытое мелкими, нежными присосками, которые слабо светились голубоватым светом. Оно выползло из-под кровати, пошарило по полу, как будто искало что-то, и замерло.

Я смотрела на него, не дыша. Щупальце было… красивым? Нет, не то слово. Завораживающим. Как глубоководное существо из документального фильма про океан — странное, чуждое, но по-своему совершенное. Присоски пульсировали. Свечение меняло интенсивность.

А потом из-под кровати выползло второе щупальце.

И третье.

И огромный круглый глаз.

Глаз был размером с блюдце. Настоящее чайное блюдце — такое, на которое ставят чашку с бергамотом. Он выплыл из темноты медленно, торжественно, моргая вертикальными веками — вверх-вниз, вверх-вниз. Радужка была золотистой, с тёмными крапинками, а зрачок — щелевидный, как у кота, и он расширялся и сужался, фокусируясь на мне.

Я не помню, как закричала.

То есть я не планировала кричать. Я вообще считала себя человеком, который в критической ситуации действует хладнокровно. Но когда из-под вашей кровати выплывает глаз размером с блюдце и смотрит на вас с выражением вежливого любопытства, хладнокровие куда-то испаряется.