Айрина Лис – Проклятие винила: Хроники неудачницы (страница 1)
Айрина Лис
Проклятие винила: Хроники неудачницы
Пролог.
Воздух плавился. Честное слово, я никогда не понимала выражения «пекло, как в аду», пока в это самое пекло не угодила. Июль в этом году выдался настолько мерзким, что даже комары дохли на лету, не долетев до жертвы. Город задыхался в смоговой шапке, асфальт пузырился, и единственным спасением были открытые настежь окна в студии, но кондиционер сдох ещё в прошлую пятницу, а денег на новый, как всегда, не было.
– Алиса, ты просто обязана! – голос Ленки, моей подруги и по совместительству администратора группы «Хмурые еноты», до сих пор сверлил в висках. – Им нужен звук! Настоящий, мясной! А ты у нас королева мясных звуков.
– Я звукорежиссёр, Лен, а не мясник, – простонала я, вжимая телефон плечом в ухо и пытаясь одновременно натянуть джинсы, которые противно липли к ногам.
– Вот и чудненько! Значит, договорились. Аудитория в ДК «Мир», завтра в семь. Не опаздывай!
Ленка отключилась, оставив меня в компании липкой духоты и чувства глубокого удовлетворения от того, что моя жизнь – сплошное бедствие. Работа звукорежиссёром на андеграундных тусовках оплачивалась нерегулярно, зато регулярно дарила встречи с самыми колоритными персонажами этого города. «Хмурые еноты» были как раз из такой оперы: играли они, мягко говоря, экспериментальный панк-рок с элементами игры на стиральных досках. Сводить их треки было испытанием для психики, но Ленка была права – за это платили.
Но сначала нужно было пережить это утро.
Я живу в старой хрущёвке на окраине, где батареи греют даже летом, а стены такие тонкие, что я знаю не только имена соседей, но и меню их ужинов. Сейчас от соседей сверху доносился ритмичный топот маленьких ног и заунывный плач – ребёнок опять требовал луну. Снизу пахло жареной картошкой с луком. Мир был обыденен, скучен и предсказуем. И, как оказалось, это было лучшее, что в нём было.
Спасаясь от духоты, я вывалилась на улицу. Солнце долбило по макушке, как отбойный молоток. Надо было купить лампу для солярия своему кактусу. Да, у моего кактуса депрессия. Мы назвали его Геннадием, и с тех пор, как я переставила его с южного окна на северное, он побледнел, перестал цвести и, кажется, начал суицидально клониться к краю горшка. Ветеринарный психолог (да, есть и такие!) посоветовал лампу с ультрафиолетом. Где её взять в такую жару? Правильно, на блошином рынке. Там был старик, который торговал старыми светильниками. Дешево и сердито.
Рынок назывался «Малахитовая шкатулка», хотя никакой шкатулкой там и не пахло. Пахло жареной картошкой, пережжённым маслом от чебуреков, потом и тем особым запахом времени, который источают старые вещи – пылью, нафталином и забытыми историями. Я лавировала между рядов, разглядывая груды хлама: ржавые самовары, стопки потрепанных книг в коленкоровых переплётах, ёлочные игрушки времён застоя, от которых веяло тоской по ушедшему детству, и, конечно, горы пластинок.
Пластинки были везде. Они лежали в коробках, стояли на самодельных стеллажах, пылились под прилавками. «Аквариум», «Кино», «Машина времени» вперемешку с какими-то довоенными записями оперных арий и инструкциями по технике безопасности на производстве. Чёрные круги, хранящие звук, который когда-то сотрясал воздух в квартирах и на танцполах.
Честно говоря, я любила винил. У меня дома стоял старенький проигрыватель «Арктур», доставшийся от деда, и по ночам я частенько слушала пластинки, заедая тоску бутербродами с колбасой. Звук был тёплым, ламповым, живым. Не то что этот цифровой донорский компрессированный шум, который сейчас льётся из всех утюгов.
Я почти дошла до заветного прилавка со светильниками, как вдруг…
Музыка.
Она врезалась в уши, заглушая гомон толпы и шипение чебуречных фритюрниц. Точнее, это была даже не музыка, а какой-то космический, тягучий звук. Он лился откуда-то справа, из глубины ряда, где было особенно темно и пыльно. Звук был низким, пульсирующим, он проникал не в уши, а прямо в грудь, заставляя сердце биться в непривычном, чужом ритме.
Ноги сами понесли меня туда.
Прилавок был маленьким, заваленным самым настоящим хламьём. Сломанные часы с кукушкой, у которой не было клюва, треснутые зеркала в золочёных рамах, ржавые подсвечники. И посреди всего этого великолепия стоял ОН.
Проигрыватель.
Он был старым, даже древним. Деревянный корпус из тёмного, почти чёрного дерева, покрытый сетью мелких трещин – кракелюр, как говорят реставраторы. Массивный диск, обтянутый зелёным сукном, медленно вращался. На диске лежала пластинка. Чёрная, с одной единственной широкой бороздкой, уходящей по спирали к центру. Игла тонула в этой бороздке, и из невидимых динамиков лился тот самый гипнотический, низкий звук.
И самое жуткое: вилка проигрывателя болталась рядом, не воткнутая в розетку. Провод был оборван, оголённые медные жилы торчали в разные стороны. Вертушка работала сама по себе.
– Твою ж дивизию, – выдохнула я.
Продавца не было. Вообще никого не было. Будто этот прилавок стоял в звуконепроницаемом пузыре, отсекающем остальной рынок.
Я протянула руку. Не знаю, зачем. Наверное, сработал профессиональный рефлекс – захотелось понять, откуда идёт звук, найти источник. Может, там динамик спрятан в столе? Или это чей-то дурацкий розыгрыш?
Пальцы коснулись полированной поверхности вертушки. Она была ледяной. Абсолютно ледяной, хотя на улице стояла тридцатиградусная жара. По коже побежали мурашки, но оторвать руку я уже не могла.
Я наклонилась, чтобы рассмотреть пластинку получше. На ней не было этикетки, только странные, будто выжженные лазером, символы, похожие на ноты, но какие-то неправильные, закрученные в спирали.
И тут я увидела своё отражение.
В чёрном глянцевом виниле, между бороздок, отражалось небо над рынком. Облака, солнце, верхушка старой водонапорной башни. И я. Моё лицо. Но оно не двигалось. Я наклонилась ниже, мои глаза расширились от удивления, а отражение продолжало смотреть на меня спокойно, чуть насмешливо, и его губы шевелились, будто оно говорило что-то, чего я не слышала.
– Мамочки, – прошептала я.
Игла на вертушке дрогнула.
Она соскользнула с бороздки и с диким, режущим слух скрежетом прочертила по пластинке чёрную дугу. Звук был такой, будто заживо сдирают кожу с металла. Я зажала уши, но было поздно. Звук проник внутрь, взорвался в голове фейерверком боли, а потом…
Потом мир лопнул.
Не померк, не исчез, а именно лопнул, как мыльный пузырь. Краски рынка – пыльно-жёлтые, серые, бурые – смешались в одну ядовитую кашу, и сквозь эту кашу проступило что-то другое. Что-то багровое, пульсирующее, живое. А потом в висок ударило.
Остро, коротко, будто укусил шершень. Игла. Она отскочила от пластинки и впилась мне прямо в висок. Я почувствовала, как по щеке потекла тёплая струйка крови, смешанная с холодным потом.
В ушах загудело. Гул нарастал, превращаясь в шепот, многоголосый, нестройный, но в нём отчётливо выделялся один голос – женский, низкий, похожий на звук виолончели:
– Кровь на виниле. Круг замкнут. Ритм нарушен. Добро пожаловать домой, Хранительница…
– Какая, к чёрту, хранительница? – успела подумать я, проваливаясь в багровую мглу.
Сознание возвращалось кусками. Сначала – звуки. Никакой музыки, только вой. Высокий, тоскливый, леденящий душу вой, от которого хотелось забиться под одеяло и никогда не высовываться. Потом – запахи. Пахло сырой землёй, прелыми листьями и ещё чем-то сладковато-тошнотворным, что я опознала бы где угодно – болотной гнилью. И холод. Холод пробирал до костей, хотя, кажется, я была одета в ту же футболку и джинсы, в которых отправилась на рынок.
Я открыла глаза.
Надо мной было небо. Но не то выцветшее от зноя небо моего города, а чужое, зелёное. Бледно-зелёное, как старый, подгнивший сыр, с разводами фиолетовых облаков, которые не плыли, а ползли, тяжело ворочаясь, будто живые. По этим облакам пробегали вспышки света – не молнии, а какие-то внутренние, глубинные зарницы.
– Вот это я, видать, хватила чебуреков на голодный желудок, – просипела я пересохшим горлом. – Глюки конкретные.
Я попыталась приподняться на локтях и зашипела от боли. Висок саднило. Я коснулась его рукой – пальцы стали липкими от запёкшейся крови. Значит, не приснилось. Игла была на месте? Нет, на ощупь – просто ранка, будто от укуса комара, только комары таких ран не оставляют.
И тут в поле зрения появилась морда.
Сначала я подумала, что это собака. Огромная, размером с хорошего телёнка, лохматая, серая. Но потом морда поднялась, и я увидела глаза. Они светились. В прямом смысле – излучали ровный голубоватый свет, как экран старого телевизора. А из пасти, которая была приоткрыта, тянуло не псиной, а могильным холодом и запахом озона.
Это был волк. Или не волк. Потому что шерсть его была полупрозрачной, сквозь неё просвечивали камни и коряги, на которых он стоял.
Я заорала.
Звук получился какой-то жалкий, сдавленный, но волк его услышал. Он дёрнулся, отшатнулся, и из его пати вырвался ответный вой – тот самый, который я слышала первой. Только теперь он был рядом, оглушительный, вибрирующий. Вой бил по ушам, заставляя сжиматься внутренности, и в этом вое мне слышался не столько гнев, сколько… испуг? Или любопытство?
– Т-т-тихо! – закричала я, зажимая уши. – Тихо, собачка! Хорошая собачка! Не ешь меня, я невкусная, я звукорежиссёр, у меня всё через компрессор!