Айрина Лис – Академия Кошмаров: Практика выживания. (страница 2)

Криков Артура. Криков Ракеты. И какого-то странного, нечеловеческого воя, который, как я поняла позже, издавал директор Виктор, который, наверное, вбежал в комнату, когда понял, что что-то пошло не так.

Я не видела, что происходило вокруг. Я видела только свет. И чувствовала, как Иероним трепещет у меня в руке, и скальпель, холодный, привычный, надежный, впивается мне в ладонь.

— Держись! — крикнул таракан. — Мы почти на месте!

— Где?! — заорала я в ответ, хотя не могла быть уверена, что он меня слышит.

— В Академии! — ответил он, и это был последний звук, который я услышала перед тем, как все стихло.

Зал Призыва Академии Кошмаров, мир Мортейн, время неизвестно

Пахло серой. И пылью. И чем-то еще, отдаленно напоминающим запах дешевого театрального грима, смешанного со страхом. Я лежала на спине и смотрела в потолок, который терялся в темноте где-то на немыслимой высоте. С потолка свисали клетки с... ну, я предположила, что это скелеты. Они не шевелились, и это меня почему-то успокаивало. В отличие от лиц, которые были выгравированы на плитах потолка. Плиты были такими старыми, что я могла разглядеть каждую деталь этих лиц — страдающих, кричащих, застывших в вечном вопле ужаса.

— Что за дешевка, — прошептала я и, кажется, сказала это вслух, потому что в следующий момент одно из лиц надо мной хихикнуло.

Я подскочила. Нет, я не подпрыгнула от страха — я просто машинально отдернула руку, потому что пол, на котором я лежала, был холодным и влажным, и в целом не располагал к тому, чтобы на нем лежать. Но в тот момент, когда я дернулась, я почувствовала, что пол подо мной... дышит. Или, по крайней мере, пульсирует. Как сердце.

Я встала. Покачнулась. В руке у меня все еще был Иероним, который затих, притворившись мертвым, или по-настоящему отключился — я не могла понять. Скальпель я держала в другой руке, и, к моему удивлению, он не выпал, хотя мои пальцы дрожали.

Осмотрелась.

Зал. Гигантский. Готический. Такой, который снимают в фильмах ужасов за бешеные бюджеты, чтобы потом провалиться в прокате, потому что зрители устали от однообразных монстров. По углам шептались тени — буквально шептались, издавая звуки, похожие на шипение старого телевизора. Свечи, сотни свечей, горели зеленым пламенем. Не синим, не желтым, а именно зеленым. Какая-то чертова химия.

В центре зала стоял алтарь. Огромный, черный, покрытый письменами, которые я, к счастью, не могла прочитать, потому что если бы я их прочитала, я бы, наверное, засмеялась. Или заплакала. Или, как в старых фильмах, впустила бы что-то неописуемое в этот мир. Но я не прочитала, потому что мне было не до того. Я была занята другим — я осматривала местных обитателей.

Их было двое.

Первый — молодой человек с внешностью траурного поэта-романтика. То есть бледный, с кругами под глазами, темными волосами, которые падали на лицо, и мантией такого же темного цвета, что, казалось, она поглощала свет. Он стоял в нескольких шагах от меня и смотрел с выражением, в котором смешивались ужас, растерянность и какое-то мрачное восхищение.

Второй — девушка. Явно младше, может быть, лет семнадцать, с лицом, которое светилось энтузиазмом, способным ослепить даже в этом сумрачном месте. На ней был корсет, поверх которого натянута куртка, усеянная металлическими шестеренками и заклепками, и в руках она держала что-то, отдаленно напоминающее паровой пистолет. Волосы у нее были взлохмачены, щеки перепачканы маслом, но глаза... глаза горели. Как у ребенка, который увидел в витрине самую дорогую игрушку и понял, что она его.

— Ты видишь ее? — спросил поэт-романтик, не сводя взгляда с меня. Его голос был низким, хриплым, как будто он всю жизнь говорил только на похоронах.

— Вижу, — отозвалась девушка. Ее голос был звонким и немного визгливым — такой голос бывает у тех, кто пьет слишком много кофе и слишком мало спит. — Она сияет. Прямо как в пророчестве.

— Она вся в какой-то жидкости, — мрачно заметил парень. — И пахнет... странно. Как ветеринарная клиника.

Я, наконец, пришла в себя.

— Я слышу вас, — сказала я. Голос у меня, как ни странно, звучал спокойно. Наверное, потому что операция на таракане и внезапный портал в параллельную реальность были для меня примерно в одном ряду — по шкале неожиданных событий, которые я способна пережить без паники. — И про пророчество я ничего не знаю. Но я хотела бы знать, где я, и почему у вас здесь такие плохие условия для приема гостей. У вас что, нет аптечки? Я бы обработала руки.

Поэт-романтик открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Потому что в этот момент портрет на стене — большой, массивный, в тяжелой золоченой раме — начал оживать.

Я видела много странных вещей. Я видела, как пингвин-неврастеник пытался загипнотизировать меня своим взглядом, чтобы я дала ему больше рыбы. Я видела, как манул строил планы мирового господства у себя в вольере (он явно руководил местной колонией крыс). Я видела, как удав танцевал джаз в своем террариуме, и это не было шуткой. Но я никогда не видела, как портрет начинает говорить.

Краски на портрете задвигались, перетекая из одной формы в другую, пока на холсте не сформировалось лицо — старика с длинной седой бородой, высоким лбом и глазами, в которых читалась такая смесь мудрости и трусости, что я невольно улыбнулась. Но улыбка застыла, когда я поняла, что краски не просто движутся — они стекают с холста, падая тяжелыми каплями на пол, где превращались в маленькие лужицы цвета. И каждое изменение цвета меняло выражение лица старика.

— Арх-хи-магистр! — выдохнула девушка, и в ее голосе звучало такое благоговение, будто она увидела Бога. Или, по крайней мере, его представителя.

— Амброзиус Кляйн, — представился старик, хотя его голос, доносившийся из портрета, был похож на звук, который издает старая пластинка, когда ее проигрывают слишком медленно. — Я — Ректор-Призрак этой Академии. И я приветствую тебя, о Сияющая, в наших скромных...

Он запнулся. Его лицо исказилось — краски потекли вниз, и то, что было высоким лбом, превратилось в длинный нос, который, в свою очередь, начал медленно сползать на подбородок. Старик закричал:

— Ох, проклятье! Опять это! Что за неудобство!

— У вас текстура краски слишком жидкая, — спокойно заметила я. — И, судя по всему, основа на масляной базе. Вам нужно закрепить ее специальным составом, иначе портрет будет продолжать течь. Я могу посоветовать средство, мы в зоопарке используем его для обработки вольеров от влаги.

Ректор-Призрак замер. Его лицо, наконец, обрело более или менее человеческие очертания — он был, как я уже упомянула, стариком с мудрым и одновременно трусливым выражением, которое не вязалось с его титулом.

— Ты... — начал он, но тут его взгляд упал на меня, и он, кажется, на мгновение забыл, что хотел сказать. — Ты — та самая. Спасительница. Пророчество. Я знал, что оно сбудется, но не думал, что так скоро и так... внезапно.

— Уважаемый Ректор-Призрак, — я аккуратно положила Иеронима на ближайший каменный выступ — он все еще лежал без движения, но дышал, слава богу, — позвольте мне внести ясность. Я — Женя Королёва. Ветеринарный врач. Я не знаю никаких пророчеств, и я, честно говоря, не понимаю, как я здесь оказалась. Но я очень хотела бы вернуться к своей операции. У меня там таракан с микрофильмом в пищеводе, и если я его не закончу...

— Ты уже закончила, — раздался тонкий голос. Иероним открыл глаза. Или, вернее, он приподнял голову и посмотрел на меня с явным облегчением. — Мы в Академии. Ты извлекла ключ. Все прошло успешно.

— Иероним! — воскликнула я, поворачиваясь к нему. — Ты жив!

— Я не был мертв, — флегматично заметил таракан. — И вообще, я не просто архивариус, доктор. Я — эмиссар. Мое задание было доставить вас в Мортейн, в Академию Кошмаров, где вам предстоит пройти обучение и познать Сердце Тьмы.

— Познать что? — переспросила я, потому что это слово прозвучало для меня так же дико, как если бы мне сказали, что я должна подружиться с местным манулом и научить его играть в шахматы. Хотя, признаться, манул был достаточно умен для шахмат. Я даже подозревала, что он обыграл бы меня в три хода.

— Сердце Тьмы, — повторил Иероним. — Это — суть. Суть нашего мира. Ты должна его понять. Ты должна принять его. И тогда ты сможешь открыть портал домой.

— Погоди, — я потерла виски, чувствуя, как начинается привычная головная боль, которая всегда появлялась, когда я сталкивалась с чем-то, что требовало серьезного осмысления. — Ты хочешь сказать, что меня закинуло в другой мир? Не в шутку? Не в какой-то наркотический трип, который вызван испорченными консервами в столовой? А реально, в другой мир?

— Реально, — подтвердил Иероним. — Добро пожаловать в Мортейн. Это мир, переживший магический катаклизм. Здесь никогда не восходит солнце, а облака иногда складываются в нецензурные фигуры. Здесь магия работает на эссенции страха, а любой механизм имеет характер. У тебя будет время все узнать. Сейчас же — тебе нужно освоиться.

— Освоиться? — я оглянулась на зал, на тени, которые все еще шептались в углах, на зеленые свечи, на лица на потолке, которые, кажется, начали показывать язык. Я снова посмотрела на девушку-инженера, которая смотрела на меня с таким восторгом, что мне захотелось вытереть лицо — вдруг на мне что-то написано. Я посмотрела на поэта-романтика, который выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок от моего присутствия. Я посмотрела на портрет, который начал показывать мне знак "два пальца" — или это у него просто краска снова потекла вниз, я не знала.