Айрина Лис – Академия Кошмаров: Практика выживания. (страница 1)

Айрина Лис

Академия Кошмаров: Практика выживания.

Пролог. Зверь в белом халате

Зоопарк «Приют надежды», провинциальный городок Зареченск, 22:47

Запах спирта, антисептика и легкого звериного мускуса — вот мой парфюм, который я ношу с гордостью врача, привыкшего к тому, что его пациенты не говорят «спасибо», но зато могут случайно откусить палец, если что-то пойдет не так. Впрочем, сегодня я работала не со львом, не с тигром и даже не с тем гималайским медведем, который уже вторую неделю убеждал меня, что у него рак четвертой стадии, потому что он нашел пятнышко на своем левом боку и, прости господи, "чувствует себя нехорошо". Миша был ипохондриком до мозга костей и единственным существом в зоопарке, способным выманить у меня улыбку своей театральной игрой. Но сегодня он был здоров, насколько вообще может быть здоров медведь, который считает каждое свое чихание предвестником апокалипсиса.

Сегодня я оперировала таракана.

Да, вы не ослышались. Таракана. Шестисантиметрового, с блестящим панцирем и усами, которые подозрительно подергивались, когда я произносила его имя. Его звали Иероним, и он был, как выразился наш директор, "важнейшим экземпляром зоопарка". Я же называла его "главным бюрократом", потому что этот паршивец, работая архивариусом в нашем крошечном музее зоопарка, умудрился проглотить микрофильм с планами эвакуации. Планами, между прочим, которые мы разрабатывали полгода, по ночам, под аккомпанемент храпа пингвина-неврастеника и периодическими попытками енота-клептомана утащить наши карандаши.

— Женя, ну сколько можно? — проворчал из угла Костя, наш молодой зоолог, который, в отличие от меня, предпочитал находиться по другую сторону операционного стола, когда речь шла о членистоногих. — Это же просто таракан. Зачем ты над ним колдуешь?

— Я не колдую, — поправила я, не отрывая взгляда от микроскопа. — Я извлекаю инородное тело. Иероним — особый экземпляр. Ты вообще представляешь, сколько информации он протащил через свою кишечную систему за годы работы?

— Информация — это хорошо, — флегматично заметил Костя, жуя печенье, которое только что украл у меня со стола, — но это — таракан. Он мог бы просто... ну не знаю, покакать микрофильмом через пару дней. Зачем резать?

— Во-первых, это негигиенично. Во-вторых, микрофильм может не пережить такой процесс. В-третьих, — я подняла взгляд и улыбнулась той улыбкой, которая обычно заставляла Костечку нервно сглатывать, — мне интересно.

Вот так я жила. Мне было двадцать девять лет, я была ветеринаром в небольшом провинциальном зоопарке, который, честно говоря, держался только на моем энтузиазме, на энтузиазме нашего директора Виктора (который, к слову, вздыхал по мне так томно, что даже манул в соседнем вольере закатывал глаза) и на том факте, что местные власти забыли, что мы вообще существуем. Это было прекрасно. У меня были пациенты, у которых не было денег, но была своя неповторимая харизма. Пингвин-неврастеник по кличке Артур, который трясся каждый раз, когда кто-то чихал громче шепота. Гималайский медведь Миша, который, как я уже говорила, был уверен, что умирает, и даже однажды нацарапал на стене своего вольера завещание (в котором он оставлял мне свою любимую игрушечную рыбу — трогательно, если не учитывать, что рыба была заляпана его слюной). Енот Ракета, который коллекционировал мои шариковые ручки — я вела записи карандашами.

И Иероним. Таракан, который, как мне казалось, был единственным живым существом в этом зоопарке, который относился к моей работе с должным уважением. По крайней мере, он не пытался меня укусить или облить водой.

— Микрофильм плана эвакуации, — бормотала я, осторожно поднося скальпель к блестящему сегменту между головой и грудиной таракана. Иероним лежал на спине, его лапки безвольно подрагивали — я дала ему легкую дозу снотворного, рассчитанную на его миниатюрный организм. — Кто вообще додумался засовывать его в таракана? У нас что, нет сейфов?

— Есть, — пожал плечами Костя. — Но они все заняты бумагами. Местная документация разрастается быстрее, чем мы успеваем ее перерабатывать. А Иероним — надежный курьер. Не хворает, не нарывается на хищников. Просто проглотил и забыл.

— Или намеренно, — я прищурилась. — Что-то мне подсказывает, что у Иеронима свои планы. Смотри, как он дергает усиками. Знаешь, кто так дергает усиками, когда его оперируют? Те, кто ждет, что все пойдет не по плану.

— Ты антропоморфизируешь членистоногое, — вздохнул Костя.

— А ты недооцениваешь его интеллект, — парировала я и сделала первый надрез.

Таракан не пискнул. Он вообще не умел пищать, в отличие от Артура, который в этот момент где-то в углу вольера начал издавать звуки, похожие на плач аккордеона. Я мысленно закатила глаза. Артур явно переживал из-за того, что я не погладила его перед операцией. Пингвин был эмоционально нестабильным, и мне следовало бы уделять ему больше внимания, но сегодня у меня были другие приоритеты.

Операция шла своим чередом. Я работала как всегда — быстро, точно и без лишней суеты. Микрофильм, аккуратно свернутая трубочка пленки, лежала прямо в пищеводе, и я уже почти добралась до нее. Скальпель, пинцет, легкое надавливание... Вокруг стояла тишина, если не считать аккордеонных всхлипов Артура и периодического шуршания Ракеты, который, как мне казалось, в очередной раз пытался утащить мой термос.

— Жень, — позвал Костя. — Жень, ты слышишь?

— Слышу, — пробормотала я, не отрываясь от операции. — Артур опять страдает. Скажи ему, что я приду через десять минут.

— Нет, не Артур. — Голос Кости стал странным, каким-то... растерянным? — У нас... пол. Он светится.

Я подняла глаза от микроскопа и посмотрела вниз. Пол под моими ногами, старый и выщербленный, действительно начал светиться. Тонкие зеленоватые линии проступили сквозь вековую грязь, складываясь в причудливые символы, которые... Господи, я не знала, что они значили, но они выглядели зловеще. Или, возможно, просто красиво. Я не была искусствоведом.

— Это... похоже на дизайнерскую подсветку? — предположила я, хотя в голове уже зазвенел тревожный звоночек. Я слишком хорошо знала, что в нашем зоопарке никогда не было денег на дизайнерские подсветки. Мы едва лампочки меняли.

— Не похоже, — Костя выпрямился, и печенье выпало из его руки. — Женя, здесь... здесь что-то происходит. Я пойду посмотрю.

— Не ходи, — автоматически сказала я. — Там может быть газ. Или радиация. Или...

Но Костя уже исчез за дверью. Я осталась одна. С тараканом. С микрофильмом. И с полом, который начинал светиться все ярче.

Иероним вдруг дернулся. Несмотря на снотворное, он резко выгнулся, и его усики начали подергиваться с такой частотой, что я на секунду испугалась, что он собирается взорваться. Но вместо этого он просто... заговорил.

Нет, тараканы не умеют говорить. У них нет голосовых связок. Но я отчетливо услышала голос — тонкий, металлический, звучащий прямо в моей голове, как будто кто-то вложил наушники в мой мозг и включил запись.

— Доктор Королёва, — сказал голос, принадлежащий, очевидно, Иерониму. — Прошу прощения за беспокойство. Но вы должны довести операцию до конца. Это важно.

Я замерла. Скальпель дрогнул в руке.

— Иероним? — переспросила я, потому что, знаете, когда твой пациент-таракан начинает разговаривать, нормальный человек либо падает в обморок, либо начинает серьезно пересматривать свои отношения с реальностью. Я не упала. Я лишь опустила скальпель и уставилась на насекомое, которое лежало на спине, подрагивая лапками, но при этом смотрело на меня своими сложными глазами с такой осмысленностью, что у меня мурашки побежали по позвоночнику.

— Да, я, — подтвердил таракан. — И у меня нет времени объяснять. Микрофильм в моем пищеводе — это портальный ключ. Вы должны извлечь его и активировать. Буквально... сейчас.

Я медленно выдохнула.

— Портальный ключ, — повторила я. — У нас в зоопарке, в таракане. Конечно. А почему не в хомяке? Или в жирафе? У жирафов, между прочим, больше места.

— Процедура была конфиденциальной, — отозвался Иероним, и в его голосе послышалось что-то, похожее на усталость. — Доктор Королёва, пожалуйста, сосредоточьтесь. Через пятнадцать секунд начнется активация. Если вы не завершите извлечение, портал откроется в той точке, где я нахожусь. То есть внутри меня. А это, смею заметить, крайне неудобно для всех участников.

Я уставилась на таракана.

— Ты серьезно?

— Всегда, — ответил он. — Пожалуйста, действуйте.

И я, повинуясь тому самому профессиональному автоматизму, который заставлял меня делать уколы разъяренному верблюду, не пролив утренний кофе, снова взялась за скальпель. Руки двигались сами собой. Я извлекла микрофильм — тонкую серебристую пленку, которая дрожала в моих пальцах, как живая, — и в этот момент пол под ногами буквально взорвался светом.

Зеленые линии вспыхнули ослепительным сиянием, закружились вокруг меня, и я почувствовала, что меня тянет вниз. Нет, не падать. Меня тянуло в какую-то иномирную, абсолютно нереальную воронку. Я успела схватить скальпель, который до сих пор держала в другой руке, и Иеронима — я не знаю, зачем, наверное, чтобы он не потерялся, — и в следующее мгновение меня закрутило в водовороте света, ржавого скрежета, который звучал так, будто тысяча железных дверей одновременно закрывались на засов, и криков.