Айрин Лакс – Прости, но будет больно (страница 1)

Айрин Лакс

Прости, но будет больно

Пролог

Я бежала за ним по снегу, оставляя кровавые следы.

Бежала и не верила, что бегу.

Он как-то давно, словно в другой жизни, где я ещё умела смеяться ему в лицо, сказал: ты ещё сама за мной побежишь.

Я тогда фыркнула. Сказала: не дождёшься!

А теперь я бежала.

Бежала, разбивая ступни в кровь.

Следы расцветали за мной по снегу алыми маками.

Сбитое дыхание раздирало горло, снег под ступнями уже не холодил, потому что ступни я перестала чувствовать где-то у ворот.

Босиком.

В одной его рубашке, той самой, которую он как-то бросил мне, уходя: на, помни, чем пахнет твой воздух.

Я тогда швырнула её в стену. А сейчас бежала в ней.

Он был впереди. На шаг, на полшага, на расстояние, которое я никогда не могла сократить, сколько бы ни разгонялась.

Маэстро. Хищник. Тот, кто научил меня всем правилам игры, кроме одного — как из этой игры выйти.

Глупая девочка хотела переиграть его на его же поле.

Глупая девочка проиграла ещё до того, как сделала первый ход.

— Ты без меня дышать не сможешь, — сказал он мне однажды, спокойно, без нажима, но с обещанием, от которого внутри что-то ёкнуло сладко и замерло.

— Мне такие, как ты, никогда не нравились, — ответила я и поверила себе.

А потом лежала на полу в его пустой квартире и кашляла так, что едва не выплюнула лёгкие.

Задыхалась. Цеплялась за паркет ногтями, как будто пол мог меня спасти и чем-то помочь. Не помог, я задыхалась, воздуха не было.

Был только запах его рубашки и понимание, тупое, бьющее под рёбра: он не соврал: я не могла без него дышать, я без него — вообще теперь ничего не могла.

Сволочь.

Он не соврал ни в одном слове.

И я бежала за ним по снегу не потому, что сдалась.

Я бежала, чтобы сказать ему это в лицо.

Я бежала за ним.

И задыхалась.

Всё, как он говорил.

Всё, до последней запятой, до последнего хрипа в горле — он расписал мне это наперёд, а я слушала и улыбалась, как улыбаются дети страшным сказкам: жутко, но не про меня же.

Не про меня?

Про меня.

— Постой! Стой...

Голос сорвался. Снег глотал слова раньше, чем они долетали до его спины. Он не обернулся. Не сбавил шаг.

Хлопнула дверь, взревел мотор — он ударил по газам так, будто за ним гнались не я, а все его демоны из прошлой жизни, и он наконец-то решил от них навсегда оторваться.

Фары полоснули по сугробам и ушли.

Я осталась стоять босиком посреди дороги, в одной его рубашке, с поднятой рукой, то ли угрожая ему вслед, то ли прося чего-то у пустой ночи. Рука дрожала.

Снег падал так медленно, будто висел застывшими комками в воздухе.

Он же говорил.

Он много чего говорил.

Говорил, когда смеялся мне в шею: ты сейчас храбрая, потому что не знаешь, как это будет.

Говорил, когда я в первый раз ушла: вернёшься. И я вернулась.

Говорил, когда наливал мне вино и смотрел поверх бокала: я не тот, кого выбирают. Я тот, от кого не уходят.

А когда надевал кольцо на палец — тогда я уже сдалась, тогда я уже знала, что проиграла и сама протянула ему руку, — он наклонился и сказал тихо, только мне, под музыку и чужие тосты:

— Прости. Но будет больно.

Я засмеялась.

Я. Засмеялась.

Поцеловала его в уголок рта и прошептала в ответ что-то дерзкое, не помню, что именно. Что-то про то, что я и сама умею делать больно, что ещё посмотрим, кто кого, что-то такое, чем глупые девочки отвечают на приговор, принимая его за комплимент.

Он. Говорил.

Я. Не поверила.

А теперь стояла на пустой дороге, и кольцо на пальце было тяжелее, чем вес всех ошибок и вины, лёгшей на плечи.

Он не просто ушёл, он забрал самое ценное, вырвал моё сердце из груди, и это было только начало ада…

Глава 1

Скучнее, чем сегодня в доме отца, было только на защите курсовой. Там хотя бы можно сидеть, и никто не подходил пожимать руку, повторяя одни и те же избитые фразы.

Сегодня мой отец, Глеб Михайлович Седов, отмечает шестидесятилетие.

Это значит, что весь его мир целиком ввалился в наш дом и теперь дышит коньячными парами, рассказывает друг другу анекдоты, которые устарели еще десять лет тому назад.

Мне тоже полагается быть рядом. Отец улыбается, представляя меня.

— Вероника, моя дочь.

Иногда, когда я пытаюсь улизнуть в сторону, он подзывает меня:

— Дочь, подойди.

Дочь-дочь-дочь.

От этого слова уже мозоль должна быть там, где язык стукается о зубы.

Дочь подходит, дочь улыбается, дочь выслушивает, как отец нахваливает, дочь выслушивает ответные комплименты уму и красоте, потом говорит «спасибо, мне очень приятно!»

— Запомни, важный человек. Очень, — говорит отец.

Так — он говорит почти про каждого!