Айлин Лин – Без права подписи (страница 53)

Громов посмотрел мне в глаза и тихо ответил:

— Мишу взяли, дядьку твоего. Похитители передать велели: ежели не хочешь беды для родственника, отзывай иск нынче же.

Пока он говорил, я почти не дышала. Шум зала отдалился. Всё стало доноситься до меня будто издалека.

Илья Петрович наклонился ещё ближе ко мне:

— Саша… Жизнь человека на кону… Решение тяжёлое, но принимать его только тебе.

Я не ответила. Сидела и смотрела в одну точку, ничего перед собой не видя.

— Ладно… — выдохнула я, затем нашла глазами Макара и подозвала его к себе.

— Александра?.. — настойчивее позвал Громов.

— Минутку, Илья Петрович, — попросила я его. И он, откинувшись на спинку стула, замер в ожидании.

Телохранитель склонился ко мне, я быстро шепнула ему несколько слов. Он, всё поняв, коротко кивнул и растворился в толпе.

Старый адвокат продолжал смотреть на меня вопросительно.

Дверь в глубине зала отворилась — вернулся Веригин.

— Прошу садиться. Суд продолжает слушание дела.

Снова загремели скамьи, зашуршала одежда. Приставы подвели Штейна ближе к боковой стене, но из зала не вывели. Он стоял, сцепив руки перед собой, не смея поднять головы.

Илья Петрович всё ещё требовательно глядел на меня, буквально сверлил своими чёрными глазами.

Я повернулась к нему и сказала твёрдо:

— Размажьте их, Илья Петрович. Выиграйте дело.

Глава 25

Илья Петрович, одобрительно сверкнув антрацитовыми глазами, кивнул мне и неторопливо поднялся.

— Ваше высокородие, — заговорил он, — ввиду вновь открывшихся обстоятельств прошу вторично вызвать Кривцова и Рябову. Вопросы будут по существу их прежних показаний.

Голубев дёрнулся было с места:

— Протестую! Сторона просительницы уже имела возможность…

— Протест отклонён, — перебил его Веригин. — Свидетелей вызвать.

Оба Горчаковы сверлили меня тяжёлыми взорами, по их лицам можно было легко прочитать: ну, Саша, встань и отзови иск, жизнь Михаила Оболенского теперь от одной тебя зависит.

Я же, устав от их назойливого внимания, демонстративно повернулась к князю и… очаровательно улыбнулась. Алексей Дмитриевич растерянно моргнул, а Андрей вовсе нахмурился. Мне по-детски хотелось вскинуть руку и показать им неприличный жест, но я усилием воли сдержалась.

В это время пристав шагнул к боковой двери. В зале опять началось движение. После Штейна и Пчелина публика немного притихла, ловя каждое слово, чтобы вечерами в красках пересказывать родне и друзьям всё, что они увидели и услышали на заседании.

Ивана ввели первым. На кафедре он встал полубоком, будто хотел занимать поменьше места.

— Иван, — обманчиво мягко обратился к нему мой адвокат, — вы сказали суду, что просительница иной раз впадала в ярость, кидалась на людей и билась головой о стену. А сколько раз вы лично это видели?

Санитар заморгал.

— Ну… бывало.

— Сколько раз?

— Точно не упомню.

— Хоть приблизительно. Дважды? Десять раз? Пятьдесят?

Иван неловко переступил с ноги на ногу.

— Раза… три. Может, четыре.

— Очень хорошо. Теперь скажите суду, в какие именно месяцы это было.

Иван молчал.

— Не помните?

— Давно дело было.

— Давно? — переспросил Громов. — Однако же сегодня утром вы весьма живо описывали и головой о стену, и ярость, и крики, и бессвязность в словах. Неужто, какой это был месяц, позабыли, а этакие подробности помните?

В зале кто-то кашлянул, скрывая смех. Санитар скосил глаза на Штейна, но тот теперь сидел между приставами и смотрел прямо перед собой с каменным выражением на лице.

— Летом… кажется.

— Когда Александра Николаевна только поступила в клинику?

— Д-да вроде бы…

Громов поднял со стола лист бумаги:

— Ваше высокородие, у стороны просительницы имеется скорбный лист, ведшийся в лечебнице господина Штейна. Разрешите сверить показания свидетеля с записями.

Веригин кивнул.

Илья Петрович зачитал:

— Вот. На лето здесь приходятся ванны, горчичники, каломель, кровопускание не отмечено, буйства не отмечено, удержания группой санитаров не отмечено. Отмечено «тиха», «молчалива», «сон нарушен», «плаксивость». Где же тут ваши четыре яростных припадка, Иван?

Тот сглотнул.

— Поди не всё записывали.

— Кто не записывал?

— Сиделка… или Карл Иванович… я того не знаю.

— А если не знаете, отчего ж говорите так уверенно? — Громов наклонил голову: — Может статься, вам велели сказать так?

Санитар побагровел.

— Я сам видел, как она… не в себе была.

— Не в себе — не одно и то же, что буйная, — отрезал Илья Петрович.

Иван промолчал.

— У меня всё, ваше высокородие.

Настал черёд сиделки.

— Агафья, — начал Громов, — вы показали, что просительница в последние дни перед пожаром стала особенно смирна и разговорчива, отчего и смогла склонить на свою сторону сиделку Фролову. Верно?

— Верно.

— До того она, по-вашему, была в этаком состоянии, что за ней требовались ванны и особая строгость?

— Так и есть.

— Однако же именно к этой, по вашим словам, опасной больной вы допустили молодую и неопытную сиделку?