Айлин Лин – Без права подписи (страница 54)
Агафья пожала плечом.
— Не я допускала. Доктор велел.
— Вот как. Значит, сам доктор не считал её настолько опасной, чтобы держать особливо.
— У доктора свой ум.
— У доктора, несомненно, свой, — согласился Илья Петрович. — Скажите ещё вот что. Просительница вас в целом узнавала?
— Узнавала.
— Понимала, где находится?
— Понимала.
— Говорила связно и книги читала?
— Да.
— И при всём том вы настаиваете, что она была безумна?
Агафья сжала губы.
— Мне виднее, что у нас в доме делалось.
— Вам в вашем доме, несомненно, многое виднее, — почти по-доброму покивал Громов. — Особенно если вам за это жалованье идёт от господина Штейна.
По залу прокатился негромкий смешок. Агафья возмущённо дёрнулась.
— Я служу за жалованье, положенное за работу, а не за враньё!
— Вот это и любопытно, — негромко заметил мой защитник. — Потому что всё, что вы с Иваном сегодня показали, либо не записано, либо вдруг оказалось основано на памяти, которая у вас обоих становится весьма выборочной там, где начинается проверка.
Он отступил от кафедры на полшага.
— У меня всё.
Агафья ушла, и шаг её был торопливее обычно размеренной поступи.
— Сторона просительницы желает представить ещё свидетелей? — спросил Веригин.
— Желает, ваше высокородие. Прошу вызвать Евдокию Фролову.
Дуняша вышла бледная, сжав пальцами правой руки носовой платочек. На минуту мне показалось, что она споткнётся о собственные же дрожащие ноги, но нет — дошла до кафедры. Священник снова вышел вперёд, пристав поднёс Крест и Евангелие. Дуняша дала присягу так тихо, что конец фразы утонул в кашле публики.
— Ваше имя? — спросил судья мягче своего обычного тона.
— Евдокия Фролова… прозванием Дуняша.
— Прежде где служили?
— В лечебнице доктора Штейна. Младшей сиделкой.
— Евдокия, скажите суду: была ли просительница без памяти, путала ли речь?
Дуняша отрицательно покачала головой:
— Нет, ваше высокородие. Всё она понимала и разговаривала как следует.
— Видели ли вы у неё те припадки ярости, о которых рассказали Иван и Агафья?
Евдокия перевела дыхание.
— Нет. После ванн ей бывало худо. Трясло до громкого зубовного стука, потом плакала. А чтоб на людей кидалась — не видела. Ни разу.
Голубев тут же поднялся:
— Свидетельница молода, неопытна, к тому же, как известно из дела, сама была нездорова…
— Я была нездорова, это правда, — кивнула Дуняша. — Только глаза у меня и тогда были, и память была в полном порядке. Я видела, как себя вели больные. И понимала, кого у нас держат по болезни, а кого… просто держат.
Зал одобрительно загудел. Судья постучал по столу ладонью, и народ мигом притих.
— Евдокия, — взял слово Илья Петрович, — скажите ещё: было ли вам велено следить за просительницей и доносить о её словах?
— Да.
— И кто же вам это велел?
Дуняша побледнела ещё сильнее, но ответила:
— Доктор Штейн.
— Благодарю, — Громов кивнул, отступил на полшага от кафедры и на мгновение прикрыл глаза. Всего на пару секунд, но я успела уловить перемену.
— Свидетельница пристрастна, — Голубев снова подорвался с места.
Илья Петрович открыл глаза и уже повернулся было к Веригину, но движение вышло неровным, неловким.
— Почему вы так решили? — спросил судья.
Пока Голубев говорил, я не сводила взгляда с Ильи Петровича. Его левая рука, лежавшая на краю стола, медленно сжалась в кулак аж костяшки пальцев побелели. Он провёл ладонью по груди, с силой нажал в центр, и ещё раз…
— Илья Петрович… — тихо позвала я.
Он не ответил.
Голубев закончил, зал загудел, судья что-то сказал, но я не услышала ни слова.
Потому что в этот момент Громов сделал короткий, резкий вдох, попытался шагнуть вперёд, но запнулся, плечи его дёрнулись, лицо вдруг побледнело до меловой белизны.
— Воды… — выдохнул он хрипло, одними губами, я тут же вскочила и рванула к старику.
— Воды! — крикнула на ходу. — Врача!
В зале поднялся шум.
Громов попытался удержаться за стол, но пальцы скользнули по полированной поверхности, не найдя опоры.
— Илья Петрович! — я успела подлететь к нему, когда он начал заваливаться на бок, перехватила его, не дав рухнуть всем весом. Пристав тоже уже был подле нас, и мы вдвоём уложили мужчину на пол.
— Здесь есть врач? — перекрывая шум, громко спросил судья.
— Есть! — отозвался голос из задних рядов. — Профессор Бехтерев!
— Зовите его немедленно!
— Илья Петрович… — голос мой сорвался, но ответа я не получила, глаза адвоката были полуоткрыты, я склонилась к его губам и уловила едва слышное дыхание.
— Не трогайте его! — прозвучало резко у меня за спиной.
Я подняла голову и увидела рядом с собой Владимира Михайловича. Я кивнула ему и посторонилась. Бехтерев опустился возле Громова, поставив рядом свой чемоданчик, после чего сразу же расстегнул сюртук больного, ослабил ворот рубашки, приложил пальцы к шее.
Вместе со мной затаили дыхание все в помещении.
— Пульс слабый, — сказал доктор и взял Громова за руки, отвёл их вверх, за голову, раскрывая грудную клетку, затем согнул и прижал к груди, надавливая на неё весом своих рук и плеч.
Раз. Два.