Айлин Лин – Без права подписи (страница 52)
И действительно началось…
Первым Голубев вызвал Штейна.
Карл Иванович вошёл уверенно. Чёрный сюртук сидел на нём безупречно. Бородка, как всегда, аккуратно подстрижена. В руках шляпа и перчатки. Он остановился там, куда ему указал пристав, положил перчатки на край кафедры и оглядел зал с лёгким превосходством.
Священник вышел вперёд, пристав поднёс Крест и Евангелие, и свидетель повторил за священником слова присяги.
— Карл Иванович, — заговорил Голубев, — верно ли, что просительница в течение длительного времени содержалась в вашей лечебнице как лицо, обнаруживавшее признаки умственного расстройства?
— Совершенно верно, — ответил Штейн.
Он говорил спокойно и профессионально. Смысл его показаний сводился к одному: Оболенская не столько буйная больная, сколько пациентка иного рода — переменчивая, но умеющая казаться вполне нормальной. Она могла часами говорить разумно, даже очаровательно, но это, по его словам, не доказывало здравости рассудка. Напротив, именно такие больные опаснее всего, ибо умеют притворяться и входить в доверие, производить впечатление адекватных, а затем внезапно срываются в истерику или навязчивую идею.
Штейн припомнил мою «неестественную холодность» после смерти родителей, и странную бесноватую ярость, когда умер попугай, мои «внезапные приступы подозрительности» и даже то, что я якобы заявила, будто дядя хочет меня обобрать.
На этих словах кто-то в зале громко хмыкнул. Штейн даже бровью не повёл.
— Изволите видеть, — продолжал он, обращаясь к суду, а не к Голубеву, — умопомешательство далеко не всегда выражается буйством или бессмыслицей. Существуют формы куда тоньше. Так называемая мономания, навязчивая идея. Вне её больной способен рассуждать почти как здравый. Но это всего лишь видимость.
— Вы утверждаете, — вступил Громов, — что просительница притворялась здоровой?
— Да, утверждаю. Она умеет производить такое впечатление на неподготовленных лиц.
— И по-вашему, производит его теперь?
— Вполне.
Илья Петрович наклонил голову:
— Благодарю. Пока вопросов не имею.
Следом вызвали Ивана.
Санитар дал присягу, после чего быстро глянул на Штейна, севшего рядом с Андреем.
Его показания были проще: барышня была тихая до поры. Могла начать говорить странности, потом плакать без причины, затем смотреть пустым взором в стену несколько часов без движения. Иной раз впасть в ярость и начать кидаться на людей или биться головой о стену. Лекарства принимать не хотела. Иван, с трудом подбирая слова, повторял одно и то же разными оборотами: «тихая, но со скрытым бесом», «не в себе», «с хитрецой».
Третьей вызвали Агафью. Она говорила меньше Ивана, но увереннее. Рассказала о ледяных ваннах, как о прописанной врачом мере, если я срывалась в яростное безумство. О моих страшных криках по ночам. О том, что в последние дни перед пожаром я стала особенно смирна и разговорчива, потому ванны отменили, и именно тогда, по мнению сиделки, я и смогла склонить на свою сторону другую молодую и неопытную сиделку, Евдокию Фролову.
Когда Агафья закончила, Голубев, важно переложив бумаги, позволил себе сочувствующую улыбку в мою сторону, после чего посмотрел на публику с видом победителя.
Я сидела, сцепив пальцы под столом. Было страшно, потому что тот отрезок жизни Александры я практически не помнила, вероятно, всё, что говорили люди Штейна, было правдой.
Громов допрашивать Агафью не стал, и её отпустили. Как только она покинула кафедру, мой адвокат медленно встал.
— Ваше высокородие, прошу вызвать со стороны просительницы… доктора Фрезе.
Штейн встрепенулся, резко побледнел. Горчаков нахмурился, Андрей наклонился к Карлу Ивановичу и что-то у него спросил. Ответ доктора ему не понравился.
Тем временем пристав распахнул боковую дверь, и в помещение вкатили инвалидное кресло с сидящим в нём Иваном Устиновичем Фрезе.
Было невооружённым глазом видно, что человек сильно болен: жёлтая кожа, опавшие щёки, клетчатый плед, прикрывавший острые колени, тонкие кисти на подлокотниках. А вот глаза были ясные. И когда кресло подвезли ближе, он поднял голову и посмотрел прямо на судью.
В зале зашумели, приставы зашикали, чтобы люди замолчали.
— Иван Устинович, — начал Громов после того, как Фрезе дал присягу, — верно ли, что на скорбном листе и заключении, представленном суду по делу Оболенской, стоит ваша подпись?
— Подпись моя, — ответил мужчина. Голос у него был слабый, но твёрдый. — Но освидетельствования я не производил.
В зале зашумели снова, куда громче.
Веригин поднял руку.
— Тишина. Иначе очищу зал… Почему вы утверждаете это так уверенно?
— Потому что в июне нынешнего года я находился за границей на водах. Практики не вёл. Пациентов не принимал. — тут Фрезе перевёл взгляд на Штейна, — Госпожу Оболенскую до сего дня никогда не встречал.
Горчаков покраснел от ярости. Его адвокат резво подскочил:
— Ваше высокородие, свидетель, будучи тяжко болен, может заблуждаться в памяти…
— Не могу, — тихо перебил Фрезе. — Память у меня, сударь, столь же крепка, как и ваша. А то и поболее.
В зале многие заулыбались.
— Продолжайте, — велел председательствующий.
Иван Устинович рассказал всё по существу, что уже больше года он не ведёт практики; бумаги за него разбирал письмоводитель Пчелин; несколько раз в период болезни ему приносили на подпись пачки документов, часть которых он, увы, визировал, не вчитываясь так тщательно, как следовало бы.
После его слов Штейн стал серо-зелёным. Голубев задал Фрезе пару ничего не значащих вопросов, и свидетеля отпустили.
— Ваше высокородие, — обратился к судье Громов, — прошу вызвать следующего свидетеля. Евгения Пчелина.
Пчелина ввели под руку. Присягу он дал дрожащими губами и срывающимся голосом, при этом старался не смотреть на Штейна.
— Объясните суду, каким образом появилось заключение за подписью доктора Фрезе?
Евгений шумно сглотнул.
— Ко мне… ко мне пришёл Карл Иванович, попросил об услуге… Сказал, что господин Фрезе сильно болен и не стоит его тревожить. От меня нужно было лишь приложить бумагу к прочим, чтобы получить его подпись… Ну и мне щедро заплатили…
— Сколько? — тихо спросил Громов.
Пчелин назвал сумму. Шум в зале поднялся такой, что приставам пришлось шагнуть вперёд. Журналисты уже не скрывали хищного блеска в глазах. Голубев что-то быстро-быстро зашептал Горчакову. Штейн сидел, едва удерживая себя на месте.
— Вы утверждаете под присягой, — продолжал Илья Петрович, — что доктор Штейн подкупил вас ради получения подписи Ивана Устиновича под ложным заключением о душевной болезни просительницы?
— Я не знаю, было ли то заключение ложным. Но деньги я взял, — выдохнул Пчелин. — То есть да… Подкупил.
— И более того, — слабым, но отчётливым голосом добавил Фрезе со своего места, — тем самым опозорил и моё имя.
Судья постучал по столу, призывая зал к тишине.
— Довольно. Секретарь, занести в протокол дословно последние показания. Приставы!
Двое шагнули вперёд.
— Доктора Штейна не выпускать из здания суда до особого распоряжения. О случившемся немедленно известить товарища прокурора при окружном суде. Признаки подлога и ложного свидетельства налицо. Свидетеля Пчелина так же оставить при суде.
Штейн дёрнулся, будто собираясь бежать, но его перехватили.
— Ваше высокородие, — вскричал он, — я протестую! Это чудовищное недоразумение… Меня оклеветали!
— Молчать! — жёстко осадил его Веригин. — Своё объяснение дадите тогда, когда вас о нём спросят.
Агафья, стоявшая у стены, попятилась, боясь, что и к ней сейчас подойдут приставы. Иван опустил глаза в пол и весь сжался, чтобы стать незаметнее.
Голубев сел. О-очень медленно. Лицо у него стало грустным, даже тоскливым, словно он за секунду растерял половину своих расчётов, а новых придумать, сколько ни силился, не мог.
Судья объявил перерыв на десять минут. Стоило ему покинуть помещение, как зал взорвался гулом. Журналисты метнулись к двери, публика заговорила в полный голос. Одни тянули шеи к Фрезе, другие к Штейну, рядом с которым теперь по обе стороны стояли двое судебных приставов. Горчаков же замер каменным изваянием, Андрей вынул сигарету, но вовремя одумался и, резко встав, направился на выход.
Громов повернулся ко мне, и в эту секунду к перегородке протолкался какой-то подросток, самый обыкновенный на вид, в потёртом пальтишке, с красными ушами и красными же от мороза пальцами. Пристав его сперва отстранил, но мальчишка что-то быстро сказал и кивнул в сторону Ильи Петровича. В итоге паренька пропустили.
Он подошёл к Громову и что-то быстро зашептал ему на ухо. Я не расслышала ни слова, но увидела, как мой адвокат резко переменился в лице, плотно сжал губы. В груди заныло от плохого предчувствия.
Мальчишка исчез в толпе так же быстро, как появился.
— Что такое? — нетерпеливо выдохнула я, стоило Илье Петровичу снова сесть рядом со мной.