Айлин Лин – Без права подписи (страница 41)

— Думаю, четверых хватит. Ты пятый, будешь за главного.

— Значица, следить за кем-то будем?

— Да. И давать знать, ежели что неладно.

— За кем?

— За Громовым Ильёй Петровичем.

— С тростью и хромает? — прищурился мальчонка.

— Он самый, — хмыкнула я довольно. — Сейчас живёт в трактире через две улицы. И за нашим домом. Докладывать о подозрительных лицах дяде Антону, — кивнула на сидевшего у печи Орлова. — Всегда ходите по двое, — с нажимом добавила я.

Васька шмыгнул носом, прищурился.

— Это и без вас ясно. Ежели всё время одни и те же морды на углу торчать будут, их дворник враз заприметит. Меняться будем.

Его фраза позабавила.

— Уже знаешь, кого возьмёшь?

— Знаю. Гришку Косого… он, правда, не косой, а щурится. Петьку с Седьмой линии, глазастый, собака. Мишку-рыжего, тот языком попусту не мелет. И Федьку, сапожникова сына, с виду тихий, а шныряет ловчее крысы.

— За всех ручаешься?

— За всех, — отрезал он и тут же спросил: — А плата какая? — вот теперь напротив сидел маленький делец, знающий цену зимнему ветру и пустому брюху.

— Сорок пять копеек в неделю, — ответила я.

Он фыркнул и дёрнул плечом:

— Сорок пять — это за кошкой по двору бегать. А вы, барыня, хотите, чтоб мы по улицам мёрзли, на глаза лишний раз не лезли. Ещё и башкой за всё отвечали. Рубль.

— Рубль тебе жирно, — покачала я головой.

— А коли дворник погонит? Вдруг кто-то из господских людей приметит да по шее даст? — он смотрел уже не дерзко, а жёстко. — Это не пустяки.

С последним спорить было трудно.

— Шестьдесят, — подняла я. — И ежели весть важную принесёшь вовремя, отдельно награжу.

— А отдельно — это сколько? — вскинулся тотчас Васька.

— Поверь, не обижу.

Он поскрёб затылок, размышляя.

— Ладно-о, пускай шестьдесят.

Я достала кошелёк, отсчитала полтинник и гривенник и положила на стол.

— За первую неделю вперёд. Только не спусти всё в чайной.

— Да я ж не шальной какой, — притворно обиделся мальчишка и мигом сгреб деньги. — У меня каждая копейка знает, где ей лежать.

— Вот и славно. А теперь слушай внимательно. Сюда приходишь только сам. Никого вместо себя не шлёшь, разве уж совсем крайний случай. И не геройствовать. Мне нужны острые глаза и быстрые ноги.

Васька широко ухмыльнулся.

— А я-то думал, скажете: «дерись насмерть», коли кто к старику со спины подберётся.

— Ни в коем случае.

Мальчик поднялся, прошёл к двери, взял с лавки у стены свой коротенький тулуп, споро надел, нахлобучил шапку.

— Когда начинать?

— Сегодня же приставь глаза к Громову. А за домом начните присмотр завтра с утра.

— Добро.

— Вася, — окликнула я его.

Он обернулся, вопросительно вскинув брови.

— По двое. Всегда.

— Да понял я, — буркнул он, — не малый, — и исчез в сенях. Через мгновение хлопнула наружная дверь, следом мы услышали, как он уже во дворе что-то крикнул кому-то звонким, задорным голосом.

Мотя вернулась с охапкой дров, остановилась у стола и посмотрела на пустую плошку, где было брусничное варенье, которую Васька, оказывается, успел опростать между делом.

— Этот пострелёнок что же, всё варенье слопал?

— И что с того? — улыбнулась я.

— Гляди у меня, Сашенька, как бы твои разведчики полдома не съели, — проворчала няня, складывая дрова у печи.

Я не удержалась и рассмеялась:

— Полдома не съедят, только кашу и варенье.

— А там, смотришь, и до мясных пирогов доберутся, — поджала губы Степанида, но в голосе её не было настоящего недовольства, так, поворчала для вида.

Я же взяла со стола свою кружку с остывшим чаем, чувствуя на себе пристальные взоры охранников. И вдруг подумала, до чего странно всё обернулось: ещё недавно я с больной Дуняшей пробиралась по городу, боясь каждой тени, а теперь сама расставляю по улицам маленькую сторожевую сеть из простых мальчишек. Вот вроде бы и невеликая сила, но на один дом и одного адвоката её пока хватит.

Ратманов вышел на крыльцо в ту самую минуту, когда мы со Звонарёвым подошли к ступенькам. Посмотрел на меня и сдавленно крякнул.

— Это что же такое, Борис Елизарович? — негромко уточнил он, не сводя с меня глаз.

— Так надобно, Андрей Львович, — невозмутимо ответил Звонарёв. — Моему, к-хм, племяннику Никите лучше в таком виде быть.

Андрей Львович смерил меня ещё раз недоумевающим взором, дёрнул плечом и буркнул:

— Что ж, смотришься, как настоящий пацан. Могли бы и заранее предупредить, чтобы я вот так глаза не пучил. На усы твои особливо.

— Не пучьте, а то могут и отлететь, — не удержалась я.

Уголок его рта дрогнул в улыбке.

До набережной шли молча. Декабрьский вечер накрыл город быстро, и не так давно светло-серое небо вдруг сделалось тёмно-свинцовым. Фонари горели мутными жёлтыми кругами. Под ногами поскрипывал мелкий снег, с реки тянуло пронизывающим холодом. Ратманов шагал широко, держа руки в карманах. Звонарёв пристроился рядом со мной слева, как бы ненароком принимая на себя часть ветра.

Стройка открылась не вдруг: сперва показались тёмные сараи у берега, потом высокие штабеля досок и брёвен, затем леса, обнимавшие правый береговой устой, и лишь под конец — сам мост, недостроенный, с пролётами, уходившими в сумеречную мглу над водой. За год Горчаков успел продвинуться дальше, чем мне хотелось бы: развернул площадку, свёз материалы, поднял устой… Отцовский замысел уже читался в силуэте.

Рабочий день давно кончился. На площадке было почти пусто. У дозорной будки нас окликнули. Из-за угла шагнул пожилой караульный в овчинном тулупе. При виде Звонарёва он не удивился, видно, его предупредили. Борис Елизарович поздоровался с ним по имени, сунул в ладонь монетку, блеснувшую серебром и негромко сказал, что «господам инженерам надобно взглянуть на устой перед завтрашним днём». Сторож поворчал для порядка, ещё раз на нас покосился, и всё же посторонился.

— Только недолго, — буркнул он. — Ежели десятник нагрянет, я вас не видывал.

Мы осторожно прошли вперёд и остановились у крайнего устоя. Я шагнула ещё ближе, встала так, чтобы косой свет фонаря лёг на кладку. Присела на корточки и несколько мгновений пристально в неё всматривалась. Трещина шла не по поверхности, не мелкой сеткой усадки, какой иной раз покрывается свежая кладка, а поднималась от нижней части вверх, вдоль растворного шва, уже чуть разошедшаяся посредине.

— Борис Елизарович, — негромко позвала я.

Звонарёв подошёл, вынул перочинный нож и осторожно провёл лезвием по краю. Раствор под ножом крошился легко…

— Однако… — пробормотал он, насупившись.

— Нехорошо, да, — согласилась я. — Совсем нехорошо.

Ратманов молча опустился рядом с нами. Коснулся кладки, растёр между подушечками пальцев серую крошку и выдал без колебаний: