Айлин Лин – Без права подписи (страница 43)
Поезд тронулся с лязгом и толчком. За окном поплыл перрон, потом пакгаузы и пустыри со штабелями занесённых снегом досок, затем по обе стороны потянулся тёмный лес, припорошённый снегом. Я достала из-за пазухи брошюру с судебными уставами и раскрыла на первой странице.
Вчиталась, поморщилась недовольно, всё же язык был жутко тяжёлый, со множеством оговорок и длинными, как зимняя дорога, пояснениями. Но я терпеливо продиралась через понятия, и через несколько страниц дело пошло легче.
Дуняша, пригревшись, задремала, склонив голову к стенке. Господин в меховой шапке так и не проснулся. Баба с корзиной достала вязание и принялась работать спицами, отстукивая ими мерный ритм. Макар, расслабленно закинув ногу на ногу, глядел в окно. Однако я уже знала, что он глядит не на лес, а на отражение дверей и людей в стекле.
Вернулась к чтению.
Под покачивание вагона и стук колёс, погрузилась в законы этого непростого времени.
Я дважды перечитала статью о порядке освидетельствования при ходатайстве об отмене опеки, вынула карандаш из внутреннего кармана и отметила несколько интересных мест.
Через полчаса, когда заломило в висках, закрыла книжку, откинула голову назад и посидела так неподвижно несколько минут. После убрала брошюру и посмотрела в окно.
Мысли вернулись к старому адвокату. Громов остался в городе один. Да, у него был приставленный к нему охранник, плюс мои мальчишки… И всё же… Горчаков чрезвычайно опасный противник. Если он решит убрать Илью Петровича до слушания, то сделает это. И способ не имел значения, он мог устроить нападение и средь бела дня, и исподтишка, да так, что потом полицейские только руками разведут да плечами пожмут, мол, бывает, несчастный случай.
Я невидящим взором смотрела на мелькающий ельник и пришла к простому выводу: сделано всё, что можно было сделать. Письмо написано, люди расставлены. Остальное от меня не зависит.
В Гатчину приехали около полудня. Нас встретил небольшой вокзал, парочка извозчиков у выхода, площадь, по краям которой лежал снег. Я выбрала возницу постарше, с обветренным лицом и седыми, грустно висящими вниз, усами, и спросила, где здесь можно снять приличные меблированные комнаты, без лишнего любопытства хозяев. Он подумал мгновение и назвал Елизаветинскую улицу, дом Прасковьи Афанасьевны Грачёвой. Сказал, что у неё тихо и постояльцев принимает без расспросов. Последнее мне понравилось больше всего.
До нужного места доехали на его же экипаже. Макар всю дорогу сидел впереди нас, и в оба глаза смотрел за дорогой, пару раз он даже обернулся назад, когда мы свернули с широкой улицы на более узкую.
Дом был двухэтажным, деревянным, на каменном полуподвале, с тёмной от сырости тесовой крышей и крылечком под узким навесом. У калитки стояла занесённая снегом кадка без всякой пользы, а у ступенек темнел старый скребок для сапог. Дом выглядел не богатым, но крепким. Нам открыла невысокая женщина лет пятидесяти, в тёмном платье и фартуке. Вопросительно вскинула брови.
— Доброго дня.
— И вам, — откликнулась я, стараясь говорить потише и пониже, — нам бы, хозяйка, две комнаты. Одну для меня с женой, другую для брата. Найдётся?
— Найдётся. Проходите.
Нас с Евдокией поселили в комнатке с широкой лежанкой, а Макара определили в помещение напротив. Обстановка была максимальной простой, зато чистой. А ещё тут было тепло. Белые занавески на окнах, домотканые половики, изразцовая печь уже натоплена. За окном тихая улочка с редкими фонарями. После Петербурга эта тишина даже настораживала.
Дуняша взялась за свой узелок, Макар поставил мой саквояж у стола, коротко оглядел нашу комнату, проверил окно, дверь и, сказав:
— Запирайтесь на щеколду, — вышел вон.
Я вынула из сумки свои книги, сложила их на подоконнике. Вытащила платье, разгладила, повесила в шкаф.
Стянув картуз, села на кровать и задумчиво посмотрела на Евдокию.
— Александра Николаевна, — заметив мой взгляд, заговорила она, — всё хотела спросить, да момента не было… А как же моё обучение?
— Пойдёшь на следующий поток, — пожала плечами я.
— Так ведь придётся платить вновь, — округлила глаза она.
— Ерунда, не стоящая внимания, — как можно небрежнее отозвалась я, про себя подумав, лишь бы в живых остались, остальное такая мелочь. Всё, что можно решить деньгами — не проблема.
Интерлюдия
Карета остановилась у трактира в половине шестого.
Егор Лаптев замер в тени подворотни напротив, буквально слившись со стеной, и не сводил глаз с экипажа. Кучер осадил лошадь и спрыгнул с козел. В темноте между домами притихли двое мальчишек. Егор их давно заприметил, впрочем, нужно отдать им должное, сидели пацанята грамотно: не шевелились, не высовывались лишний раз. Одному бы ещё не вытирать так часто нос рукавом тулупчика — и совсем хорошо было бы.
Дверца кареты открылась.
На мостовую, тяжело опираясь на трость, вышел Громов. Постоял мгновение, затем двинулся к трактиру неровным, хромающим шагом. И в то же мгновение Егор увидел, как у ворот соседнего дома шевельнулся дворник.
До этого он, как и положено дворнику, мёл тротуар, вжимая голову в плечи. Теперь же распрямился, как пружина. Простые работяги так не двигаются.
Лаптев мигом подобрался.
Вот «дворник» шагнул вперёд. Правая рука скользнула под полу тулупа…
Лаптев молнией рванул через дорогу, подскочил сбоку к «дворнику», и, прежде чем тот успел среагировать, перехватил его за запястье, вывернул на излом. Нож вылетел из широкой ладони, со звоном покатившись по мёрзлому булыжнику. Егор поднырнул под руку противника и прижал его к стене. Но тот оказался не из пугливых, ужом извернулся из хватки и ударил ногой в колено Егору. Боль прострелила так, что перед глазами Лаптева на мгновение вспыхнули белые круги, и он качнулся. Всего на полсекунды, но того хватило, чтобы «дворник» вывернулся окончательно и, рванувшись назад, метнулся в тёмный переулок.
Егор шагнул было следом, но тут же остановился. Гнаться — значило оставить объект без прикрытия.
Громов за это время даже в лице не изменился. Стоял на том же месте, опираясь на трость, и задумчиво смотрел на тускло поблёскивающий нож, лежавший на мостовой у самого водостока. В итоге, дёрнув плечом, всё же повернулся к Лаптеву, качнул головой, мол, следуй за мной, и, не спеша, направился в трактир.
В комнате Илья Петрович устроился за столом, даже не подумав снять пальто. Прислонил трость к стене и сказал гостю:
— Садись.
Егор сел.
— Как звать?
— Егор Лаптев.
— Кто прислал?
— Антон Орлов.
Адвокат медленно кивнул.
— Орлов… ясно.
Помолчал секунду, не отводя от него пристальных чёрных глаз.
— А Орлову кто велел приставить тебя ко мне?
Егор развёл руками, на что старый адвокат криво усмехнулся, и сам себе ответил:
— Впрочем, я и без того знаю. Елена Никитична, — помолчал. — Ладно, — проговорил вполголоса, откинувшись на спинку стула. Потёр переносицу. — Ладно… Итак, помирать мне покамест не с руки. Спасибо, что уберёг. Как полагаешь, — спросил после короткой паузы, — есть ли смысл нынче же менять жильё?
— Есть.
— И я того же мнения.
Помолчали немного.
— Тогда этой ночью мне надобно уйти отсюда так, чтобы меня не видели ни трактирщик, ни жильцы. Сможешь всё приготовить?
— Смогу.
— Хорошо.
Громов придвинул к себе чистый лист бумаги, взял перо.
— Посиди ещё, обожди. Мне надо записку черкнуть, после снесёшь по адресу.
Егор кивнул и принялся ждать.
Адвокат писал быстро, только один раз замер с пером в воздухе, будто подбирал точное слово. Закончив, присыпал письмо песком, стряхнул лишнее, перечитал и долго сидел, глядя на лист так, словно хотел передумать, но, тряхнув головой, сложил послание в конверт, запечатал, вывел адрес.
— Ступай.
Егор встал, взял конверт и, кивнув на прощание, вышел вон.
Донесение принесли утром, когда Горчаков только сел завтракать.
Он прочитал раз, затем второй. Опасно прищурившись, посмотрел в окно. Шёл снег крупными хлопьями, укрывая чёрную землю белым покрывалом. Природное спокойствие резко контрастировало с тем, что творилось у него на душе и в мыслях. Всё его нутро клокотало в бессильной злобе, но он старался держать себя в руках.
Андрей Львович Ратманов, профессор Института гражданских инженеров, подал заявление в Технико-инспекторский комитет Министерства путей сообщения. Причина — найденные нарушения при строительстве моста через Неву. Ненадлежащее качество раствора и металл, не соответствующий заявленному сорту.
Горчаков сам взял кофейник и налил себе в чашку.
Ратманов. Он не знал его лично, но слухи доходили: нелюдимый, принципиальный, с репутацией человека неподкупного и запугать сложно, нет родни, соответственно, нет рычагов давления. А ещё его заключения в судах принимали без возражений.