Айлин Лин – Без права подписи (страница 44)

Князь медленно отпил кофе.

Кто привёл Ратманова к мосту? Вот что было важно. Профессора на стройки просто так не ходят. Его позвали, и уже на месте он увидел всё, что надо и не надо.

— Рыбаков! — хрипло крикнул Горчаков, дверь открылась немедленно. — Узнай, кто из чужих в последнюю неделю бывал на стройке у Смольного.

— Понял, Алексей Дмитриевич.

— И Власова ко мне. Сейчас же.

Итак, технико-инспекторский комитет назначит проверку. Это займёт время, где-то неделю, может, даже две. До сдачи моста у него было целых девять месяцев, в течение которых он планировал закрыть явные косяки. Сейчас же у него всего дней десять, чтобы успеть замести следы.

Трещину на устое замазать так, чтобы новый шов не отличался от старого цветом. Это можно сделать за два дня. С балками с плохим металлом будет сложнее. Их много, и они уже в конструкции. Поменять всё не получится, а вот крайние, те, что на виду, заменить на нормальные вполне.

Горчаков постоял у окна ещё минуту. Потом вернулся к столу, взял донесение и аккуратно сжёг его над пепельницей.

К тому моменту, как придёт комиссия, на стройке всё будет в порядке, заявление Ратманова должно превратиться в пустые слова…

Глава 21

Пролётка остановилась на Шпалерной, не доезжая угла с Литейным.

Ратманов ждал у низкой двери в торцовой стене. Дверь была серая, окованная железом, с облупившейся на косяке краской, у порога чернела наледь, истоптанная сапогами. Рядом с Андреем Львовичем стоял незнакомый мне человек лет пятидесяти восьми, может, старше, в форменном пальто с потёртыми пуговицами и в шапке, надвинутой низко на глаза. Лицо у него было такое, что, встретив через час на улице, и не вспомнишь.

— Казаринов Степан Павлович, — представил его Ратманов. — Служит в канцелярии суда третий десяток лет. Добрый знакомый, — моего имени называть не стал.

Казаринов скользнул по мне нечитаемым взглядом: по тулупу и картузу, задержался на усах.

— Идите за мной, проведу так, что никто не узнает, — проговорил он без всяких вступлений. — У главного входа уже стоят. Двое у колонн, третий в вестибюле.

Макар придержал дверь, я вошла сразу за Казариновым, следом шагнул Ратманов, последним мой телохранитель. Внутри пахло сыростью, смесью плесени и извести. Узкий коридор с низким давящим потолком уходил во тьму, в конце которой виднелся слабый свет. Слева тянулись стеллажи с папками и свёртками, перевязанными бечёвкой. Тысячи чужих имён и бед, давно сведённых к бумаге и подшитых в дело. Степан Павлович шёл быстро, не оглядываясь. Подошли к неприметной двери, провожатый отпер её ключом. Дальше наш путь лежал по лестнице. На втором этаже стало намного светлее. Широкий коридор, высокие окна, натёртый до блеска тёмный паркет. Навстречу дважды попались чиновники с папками. Они глянули на нас мельком и прошли мимо, не сказав ни слова.

Казаринов остановился у двери с цифрой «4».

— Это комната для свидетелей и поверенных, смежная с залом. У вас ещё есть время, чтобы подготовиться, — и ушёл, не прощаясь.

Я дёрнула ручку вниз и дверь с тихим скрипом отворилась. Ратманов и Еникеев остались снаружи, я же прошла в небольшую комнату, скромно обставленную: стол, несколько стульев, вешалка, узкое зеркало в тёмной раме.

Более не медля, вынула из сумки платье, встряхнула пару раз, повесила на спинку стула и принялась споро переодеваться: сбросила тулуп и картуз, отклеила усы, вынула шпильки из волос, переплела косу. Сняла рубашку, под который на мне красовался жилет из двойного холста с нашитыми изнутри тонкими железными пластинами.

Мой особый заказ, сделанный за два дня до отъезда в Гатчину. Тяжёлый. Жёсткий. Натиравший подмышками и давивший на рёбра так, что хотелось сорвать его к чёрту и забыть как страшный сон.

Звонарёв со смешком рассказал, как его встретил мастер: тот сперва долго разглядывал рисунок, потом заказчика. И с каждой секундой на его лице всё явственнее читалось желание покрутить пальцем у виска. Но стоило Борису Елизаровичу вынуть серебряную монету, как недоумение мигом уступило место деловитости и он, улыбнувшись, уточнил, какой толщины нужен лист?

Пластины прикрывали грудь, живот и поясницу. Спасёт от смертельного удара ножом, но навряд ли убережёт от пули, впрочем, проверять, как оно будет на практике ни с тем, ни с другим, я не хотела.

Натягивала платье долго, едва слышно чертыхаясь от злобы. Наряд был пошит из тёмно-синего плотного сукна с длинными рукавами, воротник покрывала затейливая вышивка белой нитью. Лаконично и строго. Я застегнула манжеты и подошла к зеркалу.

Оттуда на меня смотрела Александра Оболенская.

Я не сразу её узнала и не потому, что лицо изменилось. Нет. Те же черты, тот же округлый подбородок. Но последние месяцы я, глядя в зеркало, видела в отражении, то Елену Лебедеву, то мальчишку в тулупе.

Поправила ворот. Положила ладонь на живот и почувствовала под пальцами жёсткость пластин.

Вдох-выдох. У меня всё получится. Правда на моей стороне. Но что-то эти слова вовсе не успокоили, я чувствовала, как дрожат пальцы и немного крутит живот — так было всегда, когда впереди ждало что-то очень важное. Когда на кону было слишком много.

Вынула из сумки бумаги и вышла в коридор. Макар провёл меня к основным дверям, Ратманова уже не было, скорее всего, ушёл в зал заседаний.

Двое судебных приставов распахнули тяжёлые створки и посторонились, пропуская меня вперёд.

Зал был полон до тесноты…

Высокие окна по левой стороне, скамьи для публики, столы, барьер, писец у отдельного столика, кашель, приглушённые шепотки. Я, переступив порог, будто нырнула в кисель, настолько воздух тут был спёрт и тяжёл.

Сердце замедлило свой бег, народ начал оборачиваться, разговоры становились всё тише и в итоге совсем прекратились.

Шаг, ещё шаг… Я шла по центральному проходу и чувствовала на себе десятки любопытных глаз.

Вот молодой писарь у стены вытянул шею и выпучил на меня глаза так откровенно, что сосед ткнул его локтем в бок. Пожилая дама в чепце подняла лорнет и уставилась на меня с жадным злобным интересом. Какой-то мужик в тёплом сюртуке негодующе покачал головой, мол, самозванка, не побоялась выйти к честным людям.

Взоры были разные от жалости до ненависти, хотя я ничего ни хорошего, ни плохого никому из них не сделала. Но уже успели оценить, взвесить и осудить. Человеческая природа, что сейчас, что в будущем оставалась неизменной.

Горчаков сидел справа, за отдельным столом. Рядом с ним устроился его адвокат, человек в дорогом сюртуке, с тщательно уложенными бакенбардами, зализанными волосами и высокомерным выражением на физиономии. Андрей занял место в первом ряду, прямо за барьером. И он тоже смотрел на меня. И чем ближе я к нему подходила, тем плотнее он сжимал свои и без того тонкие губы, в итоге превратив рот в змеиную щель.

Непонимание, потом узнавание, затем безграничная ненависть — вот что проступило на благородном лице кузена.

Горчаков-старший тоже оглянулся, и лицо его превратилось в восковую маску, лишь резче обозначились желваки, да глаза опасно сощурились.

Я же шла, не ускоряя шага, расправив плечи, приподняв подбородок.

Громов сидел за столом истца. При моём приближении он поднялся, опираясь на трость, галантно помог мне сесть.

Устроившись, разложила перед собой бумаги: копии заключений психиатров, заметки из томов, прочитанных в Гатчине.

— Как ты? — спросил Илья Петрович, не глядя на меня и перебирая свои листы.

— Хорошо.

— Врёшь, — усмехнулся в бороду.

— Есть немного.

Он кивнул и добавил:

— Волноваться — это нормально.

Тем временем шум в зале набирал обороты. Горчаков склонился к своему адвокату, коротко ему что-то шепнул. Андрей по-прежнему смотрел на меня. Я чувствовала этот его змеиный взгляд физически, как если бы мне в спину упёрли остриё кинжала.

— Илья Петрович, — позвала я, чтобы отвлечься, — я читала про пошлины, но не всё поняла, уж больно формулировки витиеватые…

Он отложил перо и посмотрел на меня.

— Сейчас это не главное, Сашенька. Нынешнее дело — не имущественный иск, а охранительное производство. Гербовая бумага, судебные издержки — всё, что надобно, уже внесено. Суммы посильные, за то не переживай. Настоящая денежная тяжесть начнётся потом, коли дойдём до Покровского. Там цена иска будет уже иная.

— Коли дойдём… — откликнулась я, потерев висок, вдруг запульсировавший тупой болью.

— Должны, Саша, — вздохнул собеседник.

Макар непонятно как уселся прямо за нами. Телохранитель выглядел максимально расслабленным, он даже перекинулся парой слов с соседом. Макар вёл себя как заправский зевака, но я отчётливо ощущала, что он видит вообще всё и следит за каждым, от его острых глаз не скрылась ни одна мелочь. Откуда Громов откопал этих охранников? Подозреваю, и Еникеев, и Орлов — крутые спецы.

Горчаков-младший, наконец, отвёл от меня взгляд и я позволила себе чуть расслабиться.

Тут дверь в глубине зала открылась.

Вошёл секретарь, а за ним судья.

— Встать, — объявил секретарь.

Зал поднялся разом, шумно сдвигая скамьи. Я тоже встала. Сердце билось в груди ровно и сильно. Пути назад нет. Осталось лишь двигаться вперёд.

Судья вошёл, сел, положил папку на стол и, прежде чем поднять глаза, аккуратно одёрнул обшлаг тёмно-зелёного мундира. Мужчина лет шестидесяти пяти, с седой бородкой и глазами человека, который устал удивляться.