Айлин Лин – Без права подписи (страница 32)

Герасимов явился сам, с подмастерьем. Они внесли стол через сени, боком протиснулись в угловую и осторожно поставили его у окна, выходившего на Средний. Сняли холстину, и я подошла ближе, чтобы рассмотреть все детали.

Вышло и вправду хорошо. Доска лежала под верным наклоном, без перекоса. Откидная опора держалась крепко, металлическая планка с отверстиями позволяла без лишней возни менять угол. По краям шли дубовые направляющие с гладкими металлическими вкладками, а по ним ровно, без рывка и заеданий ходила рейсшина. Я взялась за неё, провела вверх, потом вниз. Горизонт держала твёрдо.

Отлично! Я довольно улыбнулась, положила ладонь на доску, погладила дерево. Никакой шероховатости под пальцами. Карпов не схалтурил с железом, а Герасимов не пожалел времени на подгонку. На таком можно было работать всерьёз, а не мучиться за кухонным столом.

— Спасибо. Добрый бегунок справили, — похвалила я мастера, тот горделиво округлил грудь, огладил небольшую бородку.

— Старались, Елена Никитична. Вещь небывалая, спору нет, а всё ж не такая, чтоб русскому мастеру не сладить.

Я вручила Герасимову остаток, и мы расстались довольные друг другом…

За дни ремонта на Тринадцатой линии многое успело сложиться.

Объявления во все три издания уже были поданы: в «Петербургский листок», в «Новое время» и в «Неделю строителя». Пока оттуда, разумеется, стояла тишина. Звонарёв сразу предупредил, что ждать скорого наплыва заказчиков могут только дураки. Сначала люди должны увидеть объявление не один раз, запомнить название конторы, потом ещё подумать, готовы ли они доверить работу новичкам…

С три десятка писем уже лежали готовыми, но рассылать их я пока не спешила. Решила сперва подготовить образцы своих чертежей.

Дуняша посетила первые лекции на курсах сестёр милосердия при Крестовоздвиженской общине и с тех пор ходила сама не своя: испуганная, счастливая, до краёв полная умными словами, которые боялась забыть, потому бормотала их под нос как мантру.

Звонарёв обещание своё сдержал и адрес Петра Громова в Москве добыл. Я написала сыну старого адвоката короткое письмо, тщательно подобрав каждое слово. Мне было важно достучаться до Петра, чтобы он проникся, чтобы его сердце дрогнуло, и последняя строчка звучала так: «Я не знаю, в чём вина Ильи Петровича пред Вами, ведаю лишь, что все мы не без греха. И времени на примирение Господь отпускает порой меньше, чем человеку мнится».

Я не знала, подействуют ли мои слова на Громова-младшего. Может, он скомкает письмо, не дочитав до конца. Может, отложит. А возможно, явится в тот самый день, когда будет поздно.

Но это всё уже не зависело от меня. Поэтому, отправив Дуняшу на почту, вернулась к своим делам.

На следующий день после обеда я, устроившись у себя в кабинете, хотела было завершить чертёж мансарды, когда в коридоре послышались тяжёлые шаги. Дверь распахнулась без стука.

Илья Петрович замер на пороге в застёгнутом пальто, с растрёпанными от спешки волосами и конвертом в руке.

— От Корсакова, — выдохнул хрипло.

У меня мгновенно пересохло во рту. Я встала так резко, что стул качнулся.

Громов прошёл в комнату, протянул мне письмо и добавил:

— Он готов нас принять. Собираться надо без промедления, Саша. Москва ждёт.

Глава 16

Вечером, когда Мотя с Дуняшей убирали со стола, мы с Громовым заперлись у меня в кабинете.

На столе под лампой лежала вся моя нынешняя жизнь в бумагах: копия паспортной записи, письмо Корсакова, скорбный лист из лечебницы Штейна, выписка о попечительстве, тетрадь отца, несколько моих собственных заметок на отдельных листах. Сбоку я положила кожаную заплечную сумку, в которую собиралась всё это убрать.

Громов сидел напротив, сосредоточенно насупившись.

— Повторим ещё раз, — заговорил он после недолгого молчания, потёр переносицу. — Начнём с главного: никаких выдумок. Ни полслова. Но и всю правду говорить ты тоже не будешь.

— Ясно, — кивнула я.

— Начнёшь со скорбного листа, не с наследства и Горчакова. И ни в коем случае, запомни накрепко, о том, что открыла бюро, и собираешься работать инженером на частных заказах, ни слова.

— Почему? — спросила я, хотя в целом догадывалась, почему мне стоит держать язык за зубами.

— Тебе двадцать лет, у тебя нет профильного образования. Твои сказки, что поднаторела благодаря подруге с курсов, будут для Корсакова как красная тряпка для быка. Если я чую, что там не всё так, как ты говоришь, то уж он однозначно уловит фальшь. Навряд ли, конечно, скажет, что ты сумасшедшая, но захочет такой феномен изучить поближе, повнимательнее. А оно тебе надо? — старый адвокат спросил, многозначительно вскинув кустистые брови.

Я ничего не сказала, лишь отрицательно покачала головой, принимая его пояснение.

— В общем, начинаешь не с того, какая ты умная и как тебя обидели. А с документов, пусть увидит, что тебя держали у Штейна вполне официально, поставили диагноз, который подтвердил другой врач. И только потом ты говоришь, почему твоё заточение было выгодно Горчакову. И выкладываешь на стол всё то, что нашла в сейфе отца.

— Хорошо. Сначала скорбный лист, потом попечительство, затем рассказываю про наследство, про возможное участие Горчакова в гибели моих родителей.

— На вопросы отвечаешь уверенно.

— Глядя Корсакову в глаза? — улыбнулась я.

— Психически больной человек вполне может смотреть в глаза: и спокойно, и пристально, и неровно, и слишком долго, — покачал головой собеседник. — Сам по себе взгляд не доказывает ни безумия, ни здравости. Но вот если ты покажешь ему, что понимаешь все вопросы, отвечаешь по существу, твои ответы не распадаются в логике, это будет куда показательнее, нежели смотрю в глаза — не смотрю… И ещё… Следи за словами, странных, которые иногда проскальзывают в твоей речи, быть не должно.

Я кивнула и глубоко вдохнула. Нельзя спалиться, ох нельзя.

За стеной на кухне звякнула крышка, кто-то приглушённо кашлянул. Потом в доме стало совсем тихо. Только керосиновая лампа едва слышно шипела на моём столе.

— Не вздумай ломать комедию и обвинять Горчакова со слезами, — снова заговорил Илья Петрович, я едва удержалась, чтобы не закатить глаза. — Никаких заявлений: «Я уверена, он мерзавец!». Только то, что можешь подтвердить документами.

— То есть мне нельзя говорить, что он мерзавец? А жаль, — стараясь не рассмеяться, притворилась, что на полном серьёзе сетую.

— Корсаков сам сделает такой вывод, если не дурак.

Я не удержалась и всё же весело фыркнула. Громов посмотрел исподлобья строго:

— Весело ей.

— Вы переживаете крепче меня, — заметила я с лёгкой ехидцей.

— От того, что он решит, Сашенька, зависит многое. И моя месть в том числе.

Я тут же посерьёзнела, да, Илья Петрович прав.

— Боишься? — вдруг спросил адвокат.

— Очень, — честно ответила я.

— Это хорошо.

— Хорошо? — удивлённо вскинула брови.

— Значит, не полезешь к Корсакову с видом победительницы. Осторожность тебе сейчас полезнее твоей обычной прыти.

— Вы всё-таки невыносимы.

— А ты как думала?

Он взял со стола письмо профессора, повертел в руках, протянул мне со словами:

— Поедешь в мужском.

— Разумеется.

— В дороге желательно молчать. Если спросят, то ты мой помощник. Деньги держи ближе к телу, под рубахой.

— Спасибо, Илья Петрович. Всё поняла.

— Пойдём на боковую, Саша. Завтра день будет долгий.

Мотя собирала меня молча и деловито: уложила в старый саквояж, одолженный у Степаниды Кузьминичны, сменное бельё, две рубашки, выходное платье, шерстяные чулки, кусок мыла в тряпице. Судя по лицу, ей хотелось запихнуть туда ещё тулуп, самовар и запас гречи на неделю.

— Мотя, — сказала я, когда она в третий раз разложила и заново сложила платье, в котором я пойду на встречу с Корсаковым, — хватит.

Она отдёрнула руки.

— Ешь там нормально, — буркнула она.

— Буду есть нормально.

— И не простудись. Москва другая, там погода хуже нашей.

— Мотя-я…

— Ладно, ладно, — она отошла от саквояжа и, не оборачиваясь, добавила негромко: — Возвращайся скорее.