Айлин Лин – Без права подписи (страница 34)

Навстречу нам прошла женщина в платке и тёмном платье, со стопкой чистого белья в руках. Она взглянула на нас с лёгким любопытством, приветливо кивнула нашему сопровождающему и пошла дальше.

Я же думала о том, как мало иногда нужно, чтобы подобное место перестало походить на тюрьму.

У предпоследней двери провожатый остановился и постучал костяшками в филёнку.

— Войдите, — отозвались изнутри низким голосом.

Мы вошли.

Кабинет был просторным. Вдоль одной стены от пола до потолка тянулись книжные шкафы, стекло на дверцах поблёскивало в дневном свете. На столе лежали бумаги, раскрытая папка, несколько исписанных листов, пресс-папье, чернильница и песочница.

Корсаков стоял у окна. Высокий, широкоплечий, в тёмном сюртуке, сидевшем безукоризненно. Борода подстрижена коротко и ровно; у висков седина, ранняя для его лет. На вид ему не дашь больше тридцати пяти, но держался он так, будто ему в два раза больше.

А ещё примечательными в его облике были внимательные светло-карие глаза. Цепкие, замечавшие любую мелочь. Передо мной стоял выдающийся учёный девятнадцатого века.

— Илья Петрович, — произнёс он, шагнув навстречу и протягивая руку. — Рад встрече. Давно не виделись.

— Рад не меньше вашего, Сергей Сергеевич, — ответил Громов и крепко пожал ему руку. — Позвольте представить вам Александру Николаевну Оболенскую, именно о ней я вам писал.

Психиатр повернулся ко мне, скользнул взглядом по моему платью, по шляпке, затем снова посмотрел в лицо.

— Александра Николаевна, — кивнул он, — рад знакомству.

— Сергей Сергеевич, — ответила я и чуть склонила голову, — И я рада знакомству, — собственный голос показался мне суше обыкновенного.

Корсаков ещё секунду смотрел на меня, потом повернулся к Громову:

— Илья Петрович, не откажите в любезности подождать нас в соседней комнате. Вам сейчас подадут чай, свежую газету, чтобы не скучали.

Громов коротко глянул на меня. «Не бойся и не наделай глупостей», — читалось в этом взгляде.

— Разумеется, — с улыбкой ответил он и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Доктор указал на кресло для посетителей.

— Присаживайтесь, Александра Николаевна.

Я подошла и села, аккуратно положив сумку на колени. Сергей Сергеевич занял место за своим столом и, посмотрев мне в глаза, произнёс:

— Письмо Ильи Петровича — это одно. Я хочу услышать вас. Александра Николаевна, расскажите мне всё с самого начала.

Глава 17

Я положила на стол скорбный лист и пододвинула к Сергею Сергеевичу. Он не взял бумагу сразу, выждал секунду, и только потом начал читать.

Пока он читал, я говорила, как учил Громов: ровно, по порядку, без лишних отступлений. Начала с заточения, дошла до побега. Не забыла и о методах лечения: ледяные ванны, горькие микстуры, от которых мутился рассудок, ремни, которыми меня привязывали к кровати так, что потом на запястьях и щиколотках оставались кровавые полосы. Корсаков слушал, не перебивая. Смотрел в скорбный лист, изредка переводил взгляд на меня и вновь на бумаги. Только один раз, когда я впервые назвала имя Штейна, в его глазах мелькнуло раздражение.

— Случалось ли вам не принимать микстуру? — спросил он вдруг, не поднимая головы.

— Да.

— Каким образом?

— Два пальца в рот, как только сиделка выходила.

Тут он, наконец, поднял на меня глаза, несколько секунд смотрел молча, потом взял перо и сделал пометку в тетради.

— Продолжайте, Александра Николаевна.

И я продолжила, дошла до побега и подкупа Штейна, до всего, что казалось мне важным. Но чем дольше говорила, тем яснее чувствовала: Сергей Сергеевич слушает внимательно, а всё-таки ждёт не этого. Моя тщательно выстроенная речь не задевала его. Проходила мимо.

Я замолчала на полуслове. Пауза получилась долгой. Где-то в коридоре прошли торопливые шаги, за ним другие, потом всё стихло, лишь часы в углу кабинета продолжали тихо тикать.

— Это всё правда, Сергей Сергеевич. Но не с этого следовало начинать, — произнесла наконец без затей, и виновато улыбнулась. — Илья Петрович дал мне советы, я верю ему, он человек большого жизненного опыта и высокого ума. И тем не менее я поступлю по-своему.

Корсаков положил перо, чуть наклонился ко мне, и вроде даже весь подобрался. Он не торопил, давая мне время собраться с мыслями. Сидел и ждал.

— Я начну с Огонька.

— Простите? — переспросил Сергей Сергеевич.

— Мой попугай был небольшим, оранжево-зелёным, шумным и ласковым. Он любил сидеть на плече и жевать воротник… Его убил Андрей, мой кузен. Свернул одним движением шею. Я ещё не успела оправиться после потери родителей и Фёклы, моей помощницы, с которой мы вместе выросли. Гибель птицы стала последней каплей. У меня случилась истерика. И дядя, воспользовавшись этим, поместил меня к Штейну.

Говоря это, я уже не держалась за выученный порядок. Во мне заговорила не осторожная расчётливая женщина, а та девочка, у которой отняли всё сразу, — голос дрожал и срывался, я дала волю эмоциям, став Сашей Оболенской. Я позволила человеку напротив заглянуть мне в душу, увидеть в её глубине тёмный неподъёмный камень скорби и отчаяния, который есть и будет со мной всегда.

— Огонька подарил папа, — сипло прошептала я, судорожно вобрав воздух в грудь и со всхлипом его выпустив.

Я смолкла, при этом глядя на свои руки, костяшки пальцев побелели — так крепко я вцепилась в свою сумку. В кабинете было тихо. За окном качалась ветка, и, касаясь стекла, скреблась по нему.

— Александра Николаевна, — нарушил молчание Корсаков, — есть что-то ещё, что бы вы хотели мне поведать?

— Да, есть, — кивнула я и, достав из сумки тетрадь отца, положила её на стол. — Отец вёл записи полтора года. Взгляните сами.

Корсаков взял тетрадь, раскрыл и углубился в изучение. Я же решила, что сказала достаточно, если ему нужно что-то узнать обо мне ещё, пусть задаст свои вопросы. С каждой прочитанной страницей лицо психиатра едва заметно меняло выражение. Он, закрыв папины записи, встал, прошёлся к окну, остановился. Постоял, глядя в сад.

— Александра Николаевна, что вы намерены делать далее?

— Вернуть своё имя. И наказать мошенника по справедливости.

Он кивнул, помолчал немного, потом вдруг спросил:

— Александра Николаевна, какой ныне день недели?

Я опешила от неожиданности.

— Пятница.

— Число?

— Десятое ноября.

— Год?

— Тысяча восемьсот девяносто третий.

Врач вернулся за стол и сделал пометку в своей тетради.

— Где вы родились?

— В Петербурге.

— Сколько вам было лет, когда умерла мать?

— Восемнадцать.

— Хорошо ли вы спите?

— Да.

— Сны видите?

— Иногда.

— И что же вам снится?

— Я редко запоминаю конкретные образы, чаще ощущения. Иногда сны полны тревоги, иногда тоски.

— Случается ли вам слышать голоса, когда рядом никого нет?