Айлин Лин – Без права подписи (страница 36)

— Вот и ладно, — пробормотала она, не глядя на меня. — Вот и хорошо. Дом без тебя стоял, будто неживой. Вот вроде всё привычно: Мотя ворчит, Дуняша бегает, Фома Акимыч дрова таскает, да всё одно не то.

Последние слова прозвучали совсем тихо. Я шагнула к ней, обняла со спины, уткнулась лбом ей в плечо. Степанида растроганно охнула, потом погладила меня по руке своей шершавой ладонью.

— Будет, будет, — проговорила она торопливо. — Чего сырость разводить. Живая вернулась, с нужной бумагой, и слава Богу. Теперь уж, даст Господь, вытащим тебя совсем.

— Хорошо, когда всё хорошо. Да вот только обед сам себя не съест. Айда на кухню, еда уж стынет, — засуетилась Мотя, стараясь скрыть подступившие к глазам слёзы.

Громов, уже снявший пальто, хмыкнул:

— И я рад вас всех видеть.

— И мы вам рады, Илья Петрович, — не глядя на него, отозвалась няня и упорхнула в соседнюю комнату.

Фома Акимыч вышел из своего угла, и приветливо нам кивнул.

За ужином Дуняша рассказывала про свои курсы, что шли они хорошо, только одна преподавательница строга до невозможности. Мотя, не спрашивая, подкладывала добавки.

— Вкусно, намного вкуснее, чем в той гостинице, — сыто отдуваясь, откинулся Громов на спинку стула.

Степанида же нет-нет, да и поглядывала на меня украдкой. Не отлипала взором, будто боялась: моргнёт — и снова окажется, что меня нет.

Тянуть с Бехтеревым Громов не стал. Корсаков был прав: одного его заключения мало. Нужен был второй голос, такой, чтобы в суде его услышали без скидок и оговорок. На следующий день после возвращения Илья Петрович отправил записку врачу, а ещё через два мы поехали в Медико-хирургическую академию.

Здание встретило нас не больничной мрачностью, как ожидалось, а атмосферой деловитости. Широкая лестница, коридоры с натёртым до тусклого блеска чистым полом, и витающий в воздухе ненавязчивый запах лекарств.

Бехтерев принял нас в своём кабинете.

Высокий лоб, коротко подстриженная борода, живые, очень внимательные глаза. Сидеть неподвижно он, кажется, не умел: то брал со стола карандаш, то клал на место, то поднимался, то снова садился. Он весь будто был соткан из движения, будто мысль в нём шла быстрее, чем тело поспевало за ней.

Он просмотрел бумаги, которые мы привезли, выслушал Громова, после чего попросил оставить нас наедине.

Разговор вышел короче, чем с Сергеем Сергеевичем, но легче от этого не был. Вопросы были почти те же, только задавал он их быстро, один за другим, не давая мне и мига на передышку.

С какого времени я считаю себя здоровой? Были ли у меня припадки, видения, голоса? Сплю ли я, узнаю ли людей, не путаю ли дни, не преследует ли меня мысль, что за мной наблюдают? Он спрашивал о микстурах, о ваннах, о том, что именно я запомнила из того, что происходило в лечебнице Штейна, но не общие впечатления, вовсе нет, он жаждал услышать детали: устройство комнаты, кто и когда ко мне приходил. Если честно, чётко ответить я смогла лишь на часть вопросов.

Профессор слушал, иногда прерывал, возвращал к слову, которое казалось ему подозрительным, и тут же заставлял сказать иначе. Ни сочувствия, ни недоверия во время допроса, а это был скорее допрос, чем беседа, — на его лице ни разу не мелькнуло.

Под конец Владимир Михайлович встал, прошёлся к шкафу, постоял, заложив руки за спину, и обернулся ко мне.

— Оснований считать вас душевнобольной я не нахожу, — произнёс он ровно. — Напротив, рассудок ваш ясный, память сохранная. Все ваши ответы были последовательными. А то, что с вами проделали, требует не врачебного одобрения, а иного разбора.

После этих слов он снова сел, написал несколько строк на каком-то бланке, поставил дату и подпись, присыпал лист песком и стряхнул его в сторону, после чего протянул мне со словами:

— Успехов вам, Александра Николаевна. Смысла прятать вам свою личину далее я не вижу.

Когда мы вышли от него, у меня в сумке лежало второе заключение, настал черёд следующего шага.

Добравшись до дома, Илья Петрович помог мне выйти из экипажа и, со словами:

— Дальше ты сама, — забрался обратно. — Мне нужно в суд, пока канцелярия не закрылась.

— Не подождут ли дела до завтра? — удивилась я.

— Нет, надобно поторопиться, — покачал головой Громов. — Подам ходатайство об отмене попечительства. До совершеннолетия твоего осталось недолго. Сделаю копии заключений, приложу их. Окружной суд обязан рассмотреть в кратчайшие сроки, откладывать некуда. По имущественным злоупотреблениям отдельно загляну к прокурору. Это другая инстанция. И тоже надо добраться туда сегодня же.

— Илья Петрович, — окликнула я.

Он обернулся.

— Успехов!

Старый адвокат кивнул и захлопнул дверцу. Я смотрела вслед экипажу, пока он не скрылся за поворотом на Средний, потом пошла домой.

Как оказалось, ко мне пришёл посетитель. Звонарёв ждал меня на кухне, за столом с чашкой ароматного чая в одной руке и надкушенной румяной булкой в другой. Увидев меня, положил всё на стол и поднялся.

— Александра Николаевна, доброго дня! Всё в порядке? Вы в выходном платье… Что-то стряслось?

— Всё в порядке, Борис Елизарович, — улыбнулась я и, сняв шляпку, повесила её на крючок. — Вы поешьте, не торопитесь, я буду ждать вас у себя в кабинете.

Не прошло и четверти часа, как старый инженер постучал в дверь. Войдя, он первым делом положил папку на стол, раскрыл и вынул несколько листов бумаги.

— Нашёл тебе первого заказчика, Сашенька.

Моё сердце взволнованно забилось.

— Купец Серебряков, мой старый знакомый, торгует мануфактурой. Хочет перестроить склад на Гавани под жильё для рабочих. Два этажа, тридцать восемь человек. Уверен, ты справишься.

Я взяла в руки грубый набросок, сделанный явно самим купцом, с неверными пропорциями и без единого размера.

— Сроки?

— К весне он хотел бы начать кладку.

Я мысленно прикинула объём работы и ответила:

— Через неделю план и смета будут готовы.

Глава 18

Интерлюдия

Приближающиеся к его кабинету шаги были другие.

Агафья ходила тяжело, вразвалку, под её весом неизменно скрипели половицы. Коридорный мальчишка бегал мелкой рысцой с шарканьем…

Карл Иванович знал каждый звук своей лечебницы так же хорошо, как себя самого. Но эти шаги были чужими. Отложив перо, замер в ожидании. В дверь дробно постучали.

— Войдите.

Незваный гость прошёл в кабинет и без приглашения сел на стул для посетителей. Штейн даже подняться не успел, чтобы его поприветствовать.

— Алексей Дмитриевич, не ожидал. Что-то случилось? — в груди шевельнулась тревога.

— Случилось, — коротко бросил князь.

Карл Иванович, сложив руки на столешнице, терпеливо ждал. Жизнь научила его одному простому правилу: человек, пришедший без предупреждения и с таким выражением лица, будет требовать каких-то разъяснений. Посему стоит просто дождаться вопроса, а затем ответить максимально спокойно.

— Мне стало известно, — произнёс наконец Горчаков, разглядывая пространство над плечом доктора, — что в окружной суд подано ходатайство об отмене попечительства над имуществом моей племянницы, Александры Николаевны.

Под сердцем неприятно кольнуло, вот уж сколько он себе говорил, что поступил неправильно, дав волю Оболенской и взяв у неё деньги. Жадность и любовь к деньгам однажды его погубят. Но положенную паузу Штейн выдержал.

— Простите? — он недоумевающе вскинул брови, при этом голос его остался ровным. — Алексей Дмитриевич, это невозможно. Мы оба видели её обугленное тело…

— Я знаю, что мы оба, — перебил Горчаков резко. — Именно поэтому я здесь.

Карл Иванович снял пенсне. Протёр стёкла медленно, давая себе ещё немного времени. Потом водрузил очки обратно и твёрдо сказал:

— Это самозванка. Иного объяснения нет и быть не может. Пожар был настоящим, Александра Николаевна заживо сгорела, будучи у себя в палате.

— Ой ли? — насмешливо возразил князь. — Она ли это была?

В кабинете стало очень тихо. За окном по двору прошёл кто-то из санитаров, что-то сказал негромко, ему хрипло ответил сторож у ворот.

Алексей Дмитриевич, не мигая, сверлил тяжёлым взором Штейна.

— Если это не самозванка, Карл Иванович, — заговорил он вновь, — то кто-то помог ей бежать из вашей лечебницы. Причём обставил всё по уму…

— Вы подозреваете меня, — Штейн не спросил, чётко обозначил. И позволил себе то, что в другой ситуации было бы дерзостью: откинулся на спинку кресла и посмотрел на гостя с холодным недоумением человека, которому только что высказали нечто оскорбительно нелепое. — Алексей Дмитриевич, я двадцать два года в профессии. Всё это время моя лечебница держится на репутации и на доверии людей, которые платят мне не только за решётки на окнах, но и за то, что я умею молчать. Если бы мне было выгодно вас предать, я бы нашёл способ изящнее, чем поджог собственного имущества.