Айлин Лин – Без права подписи (страница 29)

Кабинет был завален книгами. На диване валялся раскрытый атлас, у окна стоял стол с развёрнутыми листами, и везде — на стульях, подоконнике, даже на полу, — лежали какие-то бумаги. Человек, к которому пришёл Звонарёв, служил в Институте гражданских инженеров, читал курс строительных конструкций и последние двадцать лет имел скверную привычку не соглашаться ни с кем, пока не проверит всё сам.

— Ну? — спросил хозяин дома, садясь за свой стол. — Чего принёс?

— Взгляни-ка.

Борис вынул листы из папки и молча разложил их под лампой. Коллега лениво скользнул по ним взглядом. Хмыкнул пренебрежительно, подвинул к себе первый лист.

— Лечебница? Это ты, что ли, за благотворительность взялся на старости лет?

— Смотри дальше.

Тот пожал плечами и стал смотреть. Сначала без интереса, но мало-помалу лицо его менялось. Исчезла скука из глаз. Рот сжался плотнее, сел ровнее. Дошёл до разреза, остановился, вернулся к плану, потом перевёл взгляд на пояснительную записку на полях.

— Хм. О как, — крякнул Андрей Львович.

Борис Елизарович стоял у стола, так и не скинув пальто, и молча ждал. Хозяин кабинета подвинул лампу ближе, щёлкнул ногтем по бумаге. Потом взял карандаш и стал быстро что-то считать на полях старой газеты.

Звонарёв не мешал.

Слышно было только, как за окном посвистывает ветер в неплотной раме да как царапает грифель по бумаге.

— Ну? — не выдержал наконец Борис Елизарович.

Коллега не ответил. Стер расчёт, начал заново. Втянул щёки, что бывало у него только в минуты крайнего сосредоточения. Отложил карандаш.

— Ну и? — повторил посетитель тише.

Андрей Львович поднял на него взгляд и в его глазах не было ни привычной насмешки, ни раздражения. Только настороженность и… профессиональный голод.

— Кто это начертил?

— Девочка одна.

Ратманов приподнял в неверии брови:

— Не лги.

— Я и сам был бы рад, — криво усмехнулся Звонарёв.

Андрей Львович снова перевёл взгляд на чертёж:

— Это не готовое решение, — проговорил он медленно. — Тут ещё считать и считать. Проверять, как поведёт себя балка, как ляжет металл, как сцепится с массой. Но мысль… — он осёкся и, прищурившись, закончил уже совсем другим тоном: — Мысль верная.

— Вот и я о том же.

— Откуда у неё это?

— Если б я знал.

Хозяин кабинета откинулся на спинку стула. Лицо его оставалось суровым, но кончики пальцев левой руки, лежавших на подлокотнике, выстукивали едва заметный ритм — признак сильного внутреннего возбуждения, который Борис Елизарович знал за ним много лет.

— Приведи её ко мне, — вдруг попросил Ратманов.

— Сюда?

— Сюда. Нет… погоди. Сначала ещё раз с ней поговори. Без нажима. Я хочу понять, это чужая подсказка, случайная догадка или у девицы действительно светлая голова.

Звонарёв усмехнулся краем рта.

— Голова у неё соображает, в этом я уже убедился.

— Тогда хуже, — вздохнул собеседник.

— Почему хуже?

— Потому что если это её мысль, а не краденая, значит, перед тобой не просто способная барышня. Значит, у нас под носом появилось нечто, чему мы не знаем меры.

Он снова взял в руки лист, и на этот раз весьма бережно.

— Оставишь мне?

— Нет.

— Жадничаешь?

— Осторожничаю.

Коллега хмыкнул, признавая его правоту.

Звонарёв молча собрал бумаги обратно в папку. На пороге хозяин кабинета окликнул его:

— Борис.

— Ну?

— Если девочка и вправду понимает, что чертит, не вздумай подпускать к ней болтунов, подрядчиков и чиновных дураков раньше времени.

Звонарёв помедлил и кивнул:

— Сам знаю.

— Нет, — сухо возразил Андрей Львович, — до конца не понимаешь. Иначе не стоял бы сейчас с таким лицом, будто тебе в руки сунули зажжённую свечу на пороховом складе.

Борис Елизарович ничего не ответил, молча покинул дом. Оказавшись на улице, замер на пару секунд, медленно выдохнул и размеренно зашагал прочь.

Ветер бил в лицо, пламя в фонарях судорожно дрожало, и сырой петербургский мрак казался гуще обычного.

Глава 15

Утром следующего дня я снова явилась на Болотную. Никифор мёл двор с видом человека, примирившегося с несправедливостью мироустройства. На мой кивок ответил своим и проводил меня взглядом до парадного.

На первый мой стук Громов хрипло крикнул, чтобы проваливали, на второй и третий, разразившись отборной бранью, таки пошаркал к двери. Вскоре створка приотворилась ровно настолько, чтобы в щели показался один мутный чёрный глаз.

— Кто там? — сипло спросил Громов.

— Я.

Он моргнул, всмотрелся, узнал, конечно, пусть и не мгновенно. Взгляд скользнул по картузу и усам. Задержался на пиджаке. Потом адвокат распахнул дверь шире и отступил, придерживаясь рукой за косяк.

В комнате стоял дух перегара и табака. На столе, кроме кружки, кувшина и ножа, лежала селёдочная кожа. Пирога уже не было. У кровати валялся скомканный чулок.

Я закрыла за собой дверь и сняла картуз.

— Александра Николаевна, — пробормотал Громов и криво усмехнулся. — С утра пораньше, и снова на маскараде… Стало быть, опять за делом.

— За делом.

Он пошаркал к столу, сел, тяжело опёрся локтями о столешницу и потёр лицо обеими ладонями. Сегодня выглядел чуть лучше, чем вчера: рубаха хоть и мятая, но застёгнута правильно, борода прочёсана, на обеих ногах тапки.

— Ну? — спросил он, не поднимая головы. — Что стряслось?

Я не стала ходить вокруг.

— Вы переезжаете.

Руки его замерли на лице. Медленно «съехали» вниз, легли на столешницу.

— Не понял… Куда это я переезжаю?