Айлин Лин – Без права подписи (страница 28)
— Увидим, что скажет Борис Елизарович.
Няня кивнула, подобрала с пола упавший карандаш, положила его на стол и тихо вышла.
Я взяла кружку и сделала глоток. Чай был вкусный и терпкий, с непередаваемым малиновым ароматом. И вот тут, когда я уже почти допила напиток, на самом донышке этого вкусового наслаждения, вдруг засвербело что-то, что никак не давалось в руки.
Опустив кружку на стол, нахмурилась и тут перед глазами возник образ старого адвоката. С того дня, как Илья Петрович ходил со Степанидой справлять мещанское промысловое свидетельство, от него не было никаких вестей.
— Запил… — выдохнула я и, со стуком опустив кружку на стол, встала. — Мотя, — окликнула я её, выйдя из кабинета.
Няня тут же вышла ко мне, вопросительно вскинув брови.
— Схожу к Громову, проведаю. А то пропал куда-то.
— Одна не ходи, — покачала она головой.
— Мне всё равно нужно к Звонарёву, отнести чертежи, по пути загляну к Илье Петровичу. Не волнуйся, я в мужском пойду.
Тихонов пиджак, картуз Акимыча, накладные усы, грубые ботинки, — и вот я снова превратилась в неприметного молодого человека. Сложив свои чертежи в заплечный мешок, отправилась по делам.
Мотя перекрестила мне спину, пожелав доброго пути.
Болотная встретила мёрзлой колеёй и сырым ветром, задувавшим прямо в лицо, сколько ни натягивай картуз. Дворник Никифор маячил у будки, зевал в кулак, не скрываясь. Я кивнула ему и прошла мимо.
На втором этаже горела всё та же лампа. Постучала в нужную дверь, в ответ тишина. Стукнула сильнее и прислушалась: за дверью послышалось глухое бормотание, потом что-то опрокинулось, затем до меня донеслись неровные шаги.
Дверь с тихим скрипом распахнулась. Громов смотрел на меня мутными глазами. Узнавание в них проступало медленно и явно с трудом. Борода снова всклокочена, мятая рубаха застёгнута криво и не заправлена в штаны, левая нога без домашнего тапочка.
— Илья Петрович, — обратилась я негромко.
Он сглотнул. Взгляд сделался немного осмысленнее.
— А-а, — только и просипел он.- С-са-ашенька…
— Вижу, из вас сейчас ещё тот собеседник. Илья Петрович, подите, проспитесь. Завтра с утра я снова к вам загляну. Поговорим.
Он не возразил и двинулся обратно к кровати, шатаясь и делая паузы. Я плотно закрыла за ним дверь. Снова сходила в трактир, взяла мясной пирог и кувшинчик с рассолом. Расставив покупки на столе адвоката, бросила ещё один взгляд на храпящего старика и, осуждающе покачав головой, отправилась дальше по своим делам.
Никифор у будки задремал, уронив голову на грудь. Болотная улица в обеденный час была почти пуста, среди немногочисленных прохожих ветер играл в футбол со скомканным газетным листом.
— Добрый день, Борис Елизарович, — поприветствовала я, входя в прихожую.
— А, Сашенька, — произнёс он, отступая, чтобы пропустить меня. — Заходи.
Мы прошли в кабинет. На этот раз стол был почти пуст, только чернильница да стопка чистой бумаги у края. Я вынула из сумки свои листы и аккуратно разложила их перед ним.
Звонарёв наклонился вперёд, привычным движением поправил очки на переносице. Сначала взгляд его скользил профессионально быстро: общий план, разрез, подписи, привязки. Лицо оставалось почти неподвижным, лишь у левого уголка рта обозначилась складка сосредоточения.
Потом он дошёл до узла перекрытия над перевязочной.
Замер. Насупился, пошевелил беззвучно губами. Брови сдвинулись, и между ними проступили две неглубокие продольные морщины. Старый инженер, закинув очки на лоб, подался ближе к листу, настолько, что седая прядь коснулась бумаги, и медленно, едва не касаясь кончиком носа листа, провёл пальцем по линиям, проверяя, не померещилось ли ему.
Нижняя губа мужчины едва заметно оттопырилась. Он не спеша перечитал пояснение на полях, потом вернулся к самому узлу, снова к записке, снова к узлу.
— Это что? — пробормотал наконец, ткнув пальцем в пояснительную запись.
— Армированный кхм, то есть железоцемент, — быстро поправилась я. — Металл в нижней зоне балки, бетон поверху. Над перевязочной кровля должна быть несгораемой.
Старый инженер медленно выпрямился, сорвал очки, небрежно бросил на стол, потёр переносицу, после чего поднял глаза и несколько секунд смотрел на меня прищурившись, разглядывая уже не чертёж, а меня саму, и явно пытаясь понять, откуда у молодой девицы взялась такая, черт побери, мысль⁈
В его глазах читалась смесь эмоций — недоверия и досады. Первое понятно отчего, а второе, скорее всего потому, что он почуял нечто сенсационное и теперь не мог так просто от этой идеи отмахнуться.
— Где ты это взяла? — спросил тише.
— Бетон работает на сжатие, металл на растяжение. Слабость одного закрывает слабость другого.
— Это идея Монье, но она выглядит иначе… — снова нацепив очки, Борис Елизарович опять взял в руки мой чертёж, поводил пальцем по линиям, что-то беззвучно считая. На этот раз уголки губ едва дрогнули — не в улыбке, нет, а в невольном признании, что решение совсем не глупое.
— Хозяйственный ход со двора, — глухо пробубнил он. — Это правильно. Прачечная на отшибе… Хм-м. Хм-м…
Перевёл взгляд на план, задержался на внутренних переходах, кивнул самому себе, потом покосился на меня, будто прикидывая: сама ли додумалась, или подсказал кто?
— Про отхожие места тоже сама?
— Сама.
Хмыкнул, и на этот раз в лице его проступило уже не сомнение, а сдержанное уважение.
— Мне нужно время, — произнёс он после очередной паузы. — Хочу изучить твою задумку как следует. Жди меня завтра у себя. К обеду буду.
— Хорошо, — легко согласилась я, назвала адрес.
Он проводил меня до прихожей, придержал дверь. Я уже шагнула на лестницу, когда за спиной послышалось:
— Саша…
Обернулась. Звонарёв стоял на пороге, держа руку на дверной ручке. Лицо у него было странное, полное непонятной надежды, даже просветлевшее, морщины будто разгладились, будто он вдруг увидел край чего-то нового.
— Этот твой узел с железными прутьями… Ты понимаешь, что твоя придумка не просто фантазия?.. Если такое удастся воплотить, там ведь целая дорога открывается…
— Понимаю, — мягко улыбнулась я.
Он ещё мгновение смотрел на меня, потом покачал головой и тихо пожелал:
— Хорошего дня, Сашенька. Береги себя.
Дверь за ним закрылась.
Интерлюдия
Вечером того же дня Борис Елизарович Звонарёв не поужинал, напрочь позабыв о борще на плите.
Лампа на столе горела неровно, чадила самую малость, и в жёлтом её свете лежали разложенные листы Александры. Старый инженер то садился, то вновь вставал, отходил к окну, возвращался, снова надевал очки.
Чертёж раздражал его. Раздражал тем, что был не глуп. Являлся вовсе не девичьей выдумкой. В плане лечебницы всё было продумано крепко, по делу: хозяйственный ход со двора, прачечная вынесена в сторону, палаты разведены, отхожие места не под окнами, двери широкие. Не так, как сделал бы человек, нахватавшийся красивых слов, а так, как сделал бы тот, кто понимает, что в здании будут жить, болеть, мыть, проветривать, выносить помои и покойников.
Но не только это не давало ему покоя.
Звонарёв наклонился над листом и уставился на вынесенный на поля узел перекрытия над перевязочной. Поводил пальцем по подписи, по линиям, по пояснению. Потом выпрямился, прищурился и тихо выругался себе под нос.
Бетон на сжатие. Металл на растяжение.
Слова были… оскорбительно просты. Так просты, что от этого становилось не по себе.
Он взял карандаш, быстро накидал на обрывке бумаги несколько цифр, прикинул нагрузку, толщину, пролёт. Нахмурился. Пересчитал. Получалось. Не в совершенстве, с допущениями, с десятком проклятых «если», но получалось. И именно это злило сильнее всего.
— Чёрт знает что, — пробормотал под нос в который раз.
Посидел ещё с минуту, глядя на чертежи так, словно они могли за это время перемениться и стать тем, чем ему хотелось бы их считать: забавной ошибкой, нелепицей. Но линии оставались на месте. Точные, сделанные умелой рукой.
К восьми часам Борис Елизарович не выдержал. Собрав всё в папку, надел пальто, обмотал шею шарфом и вышел из дома. Дегтярная уже темнела. Ветер тянул вдоль улицы сырым холодом, в подворотнях копилась мгла, фонари горели мутно, как сквозь копоть. Звонарёв шагал быстро, и всё крепче прижимал папку под мышкой, будто боялся, что её вырвет порывом.
Дом, куда он пришёл, стоял в глубине двора на Сергиевской. Третий этаж, тёмная лестница, на площадке запах сургуча, книг и въевшегося в сами стены табака. Дверь ему открыл Андрей Львович Ратманов в домашнем сюртуке, с тяжёлыми надбровными дугами и сердитым, как будто всегда заранее недовольным лицом.
— А… это ты, — буркнул он вместо приветствия. — Если опять спорить про мост у Смольного, ступай назад. Я сегодня не в том расположении духа.
— Не про мост, — в тон отозвался Звонарёв. — Пусти, дело важное.
Хозяин посторонился, недовольно дёрнув плечом.