Айлин Лин – Без права подписи (страница 26)

Больница?.. Почему бы и… да?

Задумчиво постучала карандашом по краю стола. Если делать больницу, то какую?

Огромная городская клиника мне сейчас не по зубам даже на бумаге. Да и не поверит никто, что девчонка способна осмыслить такой объём. Нет, нужно учреждение меньше, но спроектированное по уму. Государственная лечебница для женщин и детей. Или приёмный покой с несколькими палатами. Что-то такое, что можно представить в действительности: на окраине, при общине, при фабрике или благотворительном обществе.

Я быстро накидала прямоугольник участка. Стёрла. Снова набросала, уже иначе: главный корпус — приёмный покой, перевязочная, комната врача, аптечная, две палаты. Нет, палаты нельзя держать так близко к входу. Хм-м… Отдельный хозяйственный ход со двора? Чтобы дрова, бельё, помои, телеги и прислуга не шли тем же путём, что и больные.

Карандаш снова запорхал в моей руке, я чертила пока ещё только для себя. В голове разворачивался план: женское и детское порознь друг от друга, комната сестёр, кладовая чистого белья и отдельно грязного; прачечная в стороне. Кухня так, чтобы пища шла коротким путём, но не через общий грязный двор.

Отхожие места не под окнами палат. Широкие двери, чтобы легко проходили носилки. Окна с фрамугами, чтобы воздух менялся, но не гулял по палате сквозняком.

Дорисовав, перевела дух и потёрла занывший правый висок. Этого всё равно мало, чтобы удивить Звонарёва, нужен узел, такой, чтобы он понял: я вижу не только комнаты. Железобетон? Не весь корпус, разумеется. А что, если перекрытие над перевязочной, где часто работают с открытым огнём для стерилизации инструментов, держат спирт и эфир, сделать несгораемым? Или кухню? Место, где дерево особенно опасно… Карандаш снова зашуршал по бумаге.

Вынесла отдельным блоком перевязочную и над ней машинально отметила перекрытие, и конечно же иначе, чем сделала бы здешняя рука. На полях вывела короткую пометку: несгораемое перекрытие. Сразу за этим меня потянуло ещё дальше — к связке балки и опоры, к непрерывности работы конструкции: плита перекрытия, перемычки. Один усиленный участок. Этого достаточно, чтобы умный человек понял всё остальное сам.

Я чертила, отмечала, стирала, в уме считала шаги и намечала пролёты. Когда рука устала, отложила карандаш и только тогда заметила, что в комнате совсем стемнело. За окном дрожал жёлтый огонь фонаря, отражаясь на мокром стекле. Лампа коптила, пламя стало ниже.

А на столе передо мной лежал пока ещё черновой, но вполне понятный план.

Мотя спала на спине, руки поверх одеяла. Дышала ровно, чуть приоткрыв рот.

Я присела на край лежанки и тронула её за плечо.

— Няня.

Она проснулась сразу, без раскачки, так просыпаются люди, привыкшие вставать по ночам к больному ребёнку.

— Сашенька? — голос хриплый, но глаза уже смотрели осмысленно. — Что случилось?

— Ничего не случилось. Я хочу тебе кое-что рассказать.

Она приподнялась на локте, оглядела комнату. Дуняша спала, накрывшись с головой одеялом. Мотя потянулась к свече на тумбочке.

— Не надо, — остановила я её. — Пусть темно.

За окном горел фонарь, полоса света лежала на полу наискосок, не доставая до нас.

— В лечебнице Штейна я едва не умерла, — тихо начала я, взяв её за руку. Пальцы у неё были тёплые и шершавые. — После ледяной ванны потеряла сознание, и привиделась мне полянка в лесу… — я сделала паузу, судорожно вдохнула, но, стараясь не переиграть, плакать не стала, решив, что сейчас это будет лишним. — Меня что-то толкало пересечь её… И когда я почти дошла до другого её края, дорогу мне преградил папа. Он стоял напротив меня и ласково улыбался, затем говорил со мной долго. Про работу, про то, как думать над проблемой, видеть ложь, учил всем премудростям своего ремесла… Я слушала и запоминала. А после отец попросил меня выжить и стать сильнее, чтобы Горчаков ответил за все свои злодеяния.

Я замолчала, и няня, тихо плача, сперва перекрестилась сама, а потом перекрестила меня.

— Господь тебя сберёг, — выдохнула она. — Сберёг, Сашенька. Потому что нельзя было иначе. Теперь понятно мне, откуда взялись твои знания, и поведение иное… Я вот думаю, как Господь всё устраивает, мог ведь явиться в образе ангела, но послал тебе отца, чтоб тот передал своё ремесло и ты устроилась в этом мире, чтоб легше было.

Мотя вынула из-под подушки платок, вытерла слёзы со своих щёк и несмело улыбнулась:

— Я мешать не стану, Сашенька, и спрашивать лишнего тоже. Во всём тебе подсоблю, всё, что скажешь, сделаю.

Я мягко обняла женщину, она погладила меня по голове, что-то неразборчиво нашёптывая.

— Иди спать, Сашенька. Завтра день непростой, в новый дом съезжаем. Ремонт нас ждёт.

— Да, пойду. Засиделась над чертежами для Звонарёва, — поцеловав няню в мокрую щёку, пошла к своему сундуку.

Переезжали на следующий день, встали затемно. Степанида уехала с Громовым по делам, мы, пожелав ей удачи, погрузили скарб в позаимствованную у соседа тележку и пошли к новому дому.

Вещей было немного: Мотины сундучки с постельным и посудой, Дуняшин узел, Фомы Акимыча инструменты, моя сумка с купленной одеждой и тем немногим, что скопилось за недели у Степаниды. Няня несла сама то, что считала ценным: образа в полотне, шкатулку с нитками.

Перетащили всё в несколько ходок.

А к восьми утра к дому на Тринадцатой линии прибыл ломовик со всем, что мы вчера купили на складе. Следом пришли двое мужиков, нанятых мной через Фому Акимыча: Прокопий и его племянник Ефим, — они будут помогать нам с ремонтом.

Работники тут же принялись сгружать материалы, занесли всё в дом, затем вместе с Фомой Акимычем оценили фронт работ. Прокопий со знанием дела щупал стены, стучал костяшками, прислушивался.

— Здесь перетянуть надо, — заметил Прокопий, указав на угол. — Не просто замазать, а снять до кирпича и заново. Иначе через год опять пойдёт.

— Снимайте, если надо, — кивнула я.

— Дороже выйдет.

— Сделай хорошо, рассчитаюсь.

Он посмотрел на меня чуть более уважительно и больше ничего не спросил и не сказал.

К девяти первый этаж разобрали по фронтам. Прокопий с Ефимом взялись за штукатурку, Фома Акимыч забрал себе водосточную систему со двора и второй этаж: там нужно было перестелить доску на лестнице, которая ходила под ногой, и заменить наличник у одного из окон. Мотя взялась за мытьё окон, тёрла стёкла старой газетой, смоченной в уксусе, и чихала через каждые две минуты.

— Ну как, хоть видно что-нибудь в окошко стало? — спросил Ефим, проходя мимо.

— Теперь видно, что рамы надо красить, — сердито ответила няня.

Дуняша была отправлена на базар за продуктами, чтобы потом приготовить завтрак и обед.

Я же, ещё раз проверив список грядущих покупок, тоже засобиралась на рынок, но совсем в другой стороне.

Конка шла медленно. Я стояла на задней площадке и смотрела, как мимо тянется Средний проспект с его доходными домами, вывесками лавок, аптекой с тёмными штофами в витрине и белой вывеской, трактир, из которого тянуло кислыми щами и махорочным дымом.

Итак, мне нужны: большой обеденный стол, стулья к нему штук шесть, кровати, матрасы, посуда под первый обиход. И ещё, для меня самое главное, — чертёжный стол под наклонную доску с ходячей рейкой. Увы, его ещё не придумали, а значит, придётся украсть идею у Франца Кульмана…

И буду называть такой стол бегунком, потому что главное в этой конструкции — это рейсшина, которая бегает по направляющим сверху вниз и держит горизонт.

Ново-Александровский работал на несколько кварталов: новый товар шёл по Садовой и Вознесенскому, всё остальное отправлялось внутрь, в лавки, пассажи, прямо на мостовую. В проезде ближе к Садовой продавалась устаревшая и модная мебель, знатоки приходили сюда подбирать стильные вещи из красного дерева. Мне экзотика была не нужна, достаточно, чтобы дерево было крепким и недорогим.

В первом ряду, в проходе между пассажами, прямо на булыжнике у стен лавок стояли кровати с деревянными рамами, некоторые со спинками. Я внимательно осмотрела ближайшую:

— Не берите эту, — сказал голос сбоку. — Она рассохшаяся, один угол держится на честном слове.

Я обернулась к говорившему. Неподалёку от меня на табуретке сидел мужик в тёмном армяке, лет пятидесяти, с добродушным лицом.

— Спасибо, заметила.

— Это хорошо, что заметили. Гляньте вон ту, что правее. Целая и крепкая, ещё долго прослужит.

Я последовала его совету, и действительно на этой кровати не было ни трещин, ни гнили.

Торговаться пришлось минут десять. Мужчина оказался отличным переговорщиком, уступал по копейке, потом отыгрывал назад, затем снова уступал. Я взяла четыре кроватных остова по рублю двадцать, договорилась о доставке на Тринадцатую линию за двугривенный.

— Матрасы, где можно посмотреть?

— Там, — он махнул в глубину рынка. — Ватные или пружинные?

— Ватные.

— Мягкие или жёсткие?

— Средние.

— Тогда к Силантьеву, третий проход, скажите, что я прислал.

— А вы кто?

— Дятлов.

— Поняла, спасибо.

Матрасы у Силантьева были завёрнуты в холстину и пахли немного затхло, но вата оказалась набита туго и ровно без комков и проплешин. Четыре матраса взяла в комплект к кроватям, ещё один на кухонную лежанку и один запасной.

Стол обеденный нашёлся в следующем проходе. Дубовый и тяжёлый, сделанный без затей, со следами чьей-то долгой жизни на столешнице: кружки от горячего, царапины, в одном углу пятно от чернил, похожее на Апеннинский полуостров. Но ножки стола стояли ровно, не шатались, столешница не люфтила. Купила к нему стулья, пусть и отличных по дизайну, но все одной высоты. И ещё четыре уже одинаковых для бюро.