Айлин Лин – Без права подписи (страница 25)

— Сначала в москательную, — решил старик, — потом на Обводный. Мешки с известью на тачке не увезём, там надо ломовика нанимать.

— Как скажете, — кивнула я. — Попрошу на складе доставить прямо на Тринадцатую. И малую часть к Степаниде.

— Зачем ей?

— Степанида Кузьминична дом свой сдавать думает, комнаты надо подбелить.

Фома Акимыч кивнул, и больше вопросов задавать не стал.

Москательная лавка располагалась в двух кварталах от дома кумы, на углу Восьмой линии, на первом этаже доходного дома. Дверь открылась с мелодичным звоном колокольчика, и-и… Мы будто попали в другой мир. Нас накрыло многослойными запахами: скипидар сверху, олифа снизу, между ними дух керосина. Мотя сморщилась, как урюк, и полезла в сумку за платком.

Помещение было не очень большим. Прилавок вдоль одной стены, полки вдоль другой — от пола до потолка, плотно заставленные сосудами разных размеров, свёртками бумаги с кривыми надписями, сделанными от руки.

Краски в жестяных банках были выставлены в ряд: белила, охра, сурик, умбра. Рядом с ними связки кистей, мотки верёвки, гвозди в деревянных ящичках с прорезями. На нижней полке примостились бочонки с олифой и мешки с гипсом и замазкой. Всё это хранило тот въедливый, намертво прибитый к стенам запах, который не выветрится уже никогда.

За прилавком замер невысокий мужик лет пятидесяти в кожаном фартуке, с руками в пятнах от въевшейся в них краски. Он поприветствовал нас и вопросительно вскинул чёрные брови. Я положила перед ним список.

— Два пуда олифы, пуд половой тёмно-коричневой краски. Фунтов пять оконной замазки и гвозди крупные с полпуда. Всё это у вас найдётся?

Хозяин пожевал губами и кивнул:

— Найдётся. Олифа по три с полтиной пуд.

— Два восемьдесят.

— Три.

— Два восемьдесят, — повторила я с нажимом. — Берём всё сразу за один раз. Стоит того.

Он прикинул в уме, пожевал щёку.

— Ладно. Забирай, — буркнул и полез за мерником.

Пока хозяин отмерял олифу в принесённую нами жестяную канистру, я прошлась вдоль полок. Нашла печную глину в бумажном свёртке, передала Моте, также взяла баночку с суриком, может пригодиться для водосточной трубы. Добавила пемзу, чтобы полировать раствор после схватывания.

Всё купленное уложили в тачку, прикрыли мешковиной. Тачка от веса стала скрипеть ещё громче.

— Отвезу домой, обождите меня, мигом вернусь и на Обводный, — попросил Фома Акимыч и взялся за ручки.

До склада на Обводном добирались конкой через Николаевский мост, потом на юг по Вознесенскому, затем пешком по набережной канала. Канал был тёмный, маслянистый, с мелкой рябью от ветра, вдоль берега один за другим тянулись склады и сараи, с воротами прямо на набережную. Над воротами кое-где висели таблички: лесной двор, дровяной двор, строительные материалы и так далее.

Длинный кирпичный сарай с навесом, под которым лежали мешки и вязанки досок, нашёлся в середине ряда. Пахло деревом и известью, от которой у меня засвербело в носу.

Во дворе возились двое рабочих, перекладывая доски с места на место без видимой цели. За прилавком у входа стоял краснолицый торговец и что-то записывал в книгу. При нашем появлении он поднял голову и глянул на нас исподлобья с явным неудовольствием.

— Утречка. Известковая мука, сколько пуд?- спросил Фома Акимыч, сразу переходя к делу.

— Восемнадцать копеек, — отозвался мужчина, снова возвращаясь к своей книге.

— Дороговато.

— Нынче всё дороговато.

Они поторговались минуты три и сошлись на шестнадцати. Я наблюдала за Фомой Акимычем, торговавшимся с достоинством сведущего человека, который времени не теряет, но и суетиться не будет.

Пока они договаривались о количестве, я прошлась вдоль вязанок досок под навесом. Нужна была одна доска длиной около трёх с половиной саженей под лагу на втором этаже. Я выбрала подходящую и осмотрела торец на волокна, они должны идти ровно, без свили, иначе под нагрузкой треснет. Как смогла проверила на вес, но, увы, доска оказалась слишком лёгкой. В третьей вязанке отыскалось то, что нужно, и я, довольная находкой, попросила работника, проходившего мимо, отнести её к прилавку.

— И это берёте?

— Беру. Доставка до дома у вас имеется? — деловито спросила я.

— Ломовик за воротами стоит, можете с ним договориться.

Ломовик оказался пожилым мужиком в зипуне, с битюгом, которому хозяин нацепил на морду торбу с овсом. Конь был под стать хозяину: невозмутимый, основательный, явно повидавший на своём веку достаточно, чтобы ничему не удивляться.

Договорились за двугривенный с рейса. Обозначила два адреса, добавив, чтобы на Тринадцатую линию привезли завтра к восьми утра.

Пока грузили, Мотя подошла ко мне и посмотрела на канал. Ветер с воды игриво трепал её платок.

— Сашенька, — позвала она вполголоса.

— Да, Мотя?

— Хотела спросить, откуда ты всё это знаешь? Про доски, растворы всякие?

Я помолчала мгновение и ответила:

— Читала много и смотрела внимательно.

Няня покосилась на меня, явно не поверив, но допытываться снова не стала.

Глава 13

Звонарёв отдал мне кое-какие чертежи, которые у него хранились и были сделаны Николаем. Я развернула первый лист с общим планом какого-то жилого здания, дальше шли листы с фасадом и разрезами. Всё подписано ровным красивым почерком. Линии были проведены тушью так ровно, что я восхищённо покачала головой. В некоторых местах виднелись лёгкие следы карандашной разметки, не до конца стёртой ластиком. Штриховка камня, дерева, земли — всё сделано с тем основательным тщанием, какое сейчас сочли бы излишним.

В моём времени чертёж стал частью потока: файл, слой, модель, привязка, спецификация, ведомость, ссылка. Открыл, поправил, сохранил, отправил. Здесь же каждый лист являлся отдельным документом. Ошибку не сотрёшь нажатием клавиши. Передумал, значит, придётся чертить заново. Черчение тут было не просто ремеслом, а дисциплиной, в которой цена одного промаха выливалась в часы, а порой и дни исправления неточности.

Я провела пальцем по линии несущей стены. Николай Оболенский работал иначе, чем я, но кое-что всё же было схоже — логика пространства. Та же необходимость держать в голове весь объём, видеть не только фасад, но и то, как пойдёт нагрузка, где сядет балка, куда уйдёт вода, как поведёт себя кирпич в мороз и сырость. Только он всё это удерживал в своей голове без всякой чертёжной программы, без цифровых костылей.

Перевернула ещё несколько листов. Мостовой проект. Здесь графика стала строже. Меньше красивостей, больше ясности. Опоры, пролёты, отметки, привязки. Я всматривалась в потускневшие линии и всё острее ощущала разницу между его временем и своим.

В двадцать первом веке мы привыкли, что чертёж — это почти всегда только видимая часть айсберга. Под ним расчёты, модели, узлы, коллизии, инженерные сети, сметы, варианты, правки заказчика, замечания, экспертизы. У нас проект существует сразу в десятке состояний, и каждое можно развернуть, проверить, пересобрать. Здесь же всё было иначе: лист должен был вмещать в себя максимум смысла, но не мог позволить себе многословия. В нём было больше ответственности. Он не подсказывал и не страховал, если ошибся, то виноват только ты.

— Хорошо, — пробормотала себе под нос, села удобнее, подтянула к себе лампу. Свет лёг на бумагу тёплым золотистым кругом. Всё остальное: стены, полка, угол с умывальником, — ушло в полумрак.

Мне нужен не просто красивый эскиз, не безделица, а вещь, после которой Звонарёв перестанет смотреть на меня как на странную, даже самоуверенную молодую особу. Нужно было что-то, что зацепит его как профессионала.

Я потянулась к чистой бумаге, но замерла, не коснувшись её.

Что же именно начертить? Нечто футуристичное точно не подойдёт: никаких стеклянных коробок, стальных каркасов в полнеба, никаких гладких бетонных чудес… Старый инженер не восхитится, он лишь убедится, что Саша Оболенская — фантазёрка, неспособная продолжить дело отца.

Мне нужно что-то, что возможно построить руками здешних мастеров. Прикрыв веки, сосредоточилась.

В памяти всплыло имя Монье. Он сделал своё открытие в шестьдесят седьмом году. Французский садовник, страстно желавший, чтобы его цветочные кадки не трескались. Он вставил в бетон металлическую сетку и получил материал, которого прежде не было. Бетон прекрасно работает на сжатие, металл на растяжение. Вместе они закрывают слабость друг друга. Жозеф Монье это понял на каком-то интуитивном уровне и стал применять на практике, правда, по-садовнически: кадки, трубы, мосты через небольшие канавы.

За Монье всплыл образ Франсуа Геннебика.

Франсуа был уже не просто человеком с удачной инженерной догадкой. Он сделал следующий шаг, а именно превратил счастливую случайность в систему. Колонна, балка, плита перекрытия — всё из армированного бетона, связанное в единый каркас. И главное: он понял, куда именно класть металл — в нижнюю часть балки, в растянутую зону, туда, где бетон без помощи трескается первым.

Я не хотела стать воровкой. Нет. Если и брать у Геннебика что-то, то не готовое решение, а ход его мысли.

Сжав карандаш в руке и подтянув к себе лист бумаги, принялась выводить на черновике короткие слова, чтобы не потерять нить.

Перемычка, балка, плита перекрытия. Павильон. Вентиляция, изоляция и свет.

Вернулась к слову «павильон». Будущий объект должен быть социально значим, полезен…