Айлин Лин – Без права подписи (страница 24)

— Уверен, что именно так. Мой тебе совет, съезди да посмотри, что там да как, пока строительство не ушло далеко. Вдруг есть ошибки. Николай сделал хорошую работу, не хочу, чтобы с его именем связали что-нибудь дурное.

Я задумчиво кивнула, съезжу непременно.

— Борис Елизарович, — подал голос Громов, — так ты согласен подсобить Сашеньке?

Звонарёв не ответил сразу. Подошёл к окну, посмотрел на улицу.

— Я уже немолод, подслеповат, — с лёгкой грустью произнёс он, не оборачиваясь. — Заказов почти не беру, устал уже. И подписывать чужие чертежи за скромное вознаграждение — это совсем не то, чем я собирался заниматься на старости лет.

— Понимаю, — кивнула я.

— Но… помочь дочери Николая Оболенского… Я соглашусь, Александра Николаевна, лишь при одном условии. Хочу увидеть, что ты умеешь. Не по словам Ильи Петровича, при всём моём к нему уважении, а на деле убедиться в твоём мастерстве. Принеси мне что-нибудь своё. Тогда дам окончательный ответ: да или нет.

— В какие сроки? — деловито уточнила я.

— Через три дня… Удиви меня, Сашенька, — мягко улыбнулся он.

— Постараюсь, Борис Елизарович.

Звонарёв протянул ладонь, и я пожала её крепко, как пожимают коллеге.

— Точно глаза Николая, такие же стальные, — заметил он, возвращаясь к своему столу, — и манера говорить очень похожа.

Побеседовав со старым инженером ещё немного, вежливо откланялись.

Я вернулась в дом Степаниды после двух пополудни. Мотя встретила меня у ворот, было видно, что она вся на нервах, — то подол одёрнет, то платок поправит.

— Ну, как всё прошло? — спросила она, тревожно заглядывая мне в глаза.

— Пока не дал согласия, — ответила я, мы вошли во двор, закрыли калитку. — Попросил показать ему какой-нибудь чертёж в моём исполнении, — пояснила я на её вопросительно приподнятые брови.

— Ты справишься. Талантлива, как отец, — убеждённо закивала няня, хотя ещё ни разу не видела моих работ.

— Вечером поработаю над чертежом, сейчас же надо посидеть над сметой, — улыбнулась ей, входя в сени. Сняв ботинки и зипун, прошла в дом.

Положив перед собой лист бумаги, взяла в руки карандаш и быстро записала в столбик: известь, олифа, краска половая, гвозди, доска для замены лаги, стекло, замазка оконная. Тут в комнату вошёл Фома Акимыч, прошёл было мимо, но я задала ему вопрос, и он замер, обдумывая ответ.

— Краска? Хм-м… Смотря какая. Половая масляная — рублей пять за пуд, а путёвая и подороже выйдет. Дешёвую возьмёте — через год облезет.

Я записала.

— Олифа?

Старичок почесал затылок, опустился на лавку.

— Два с полтиной, помнится, была. Нынче, может, и три попросят. У торговца каждый раз на всё новая цена, не угадаешь.

Я тихо хмыкнула, не отрываясь от бумаги.

— Гвозди?

— Средний гвоздь рублей пять за пуд. Крупный шесть, а то и больше, смотря у кого брать. Мелочь подешевле.

— Для лаги мне крупный нужен, по три гвоздя на доску, не меньше.

— Ну, крупный тогда считай по шести.

— Стекло на раму?

— Смотря рама какая. На одну створку простое стекло три рубля — не бог весть разорение, а вот если со вставкой да замазкой, столяр ещё своё возьмёт.

Я прикинула в уме. Извести на побелку, пожалуй, девять пудов нужно, не меньше — это три рубля с небольшим. Полтора-два пуда олифы, доска на лагу, гвозди крупные и мелкие, замазку, стекло на треснувшую створку… Если с умом и без лишнего, рублей в двадцать пять — тридцать на одни материалы уложиться можно. А вот с работой выйдет дороже.

Отложив карандаш, посмотрела на собеседника:

— Фома Акимыч, вы как? Руки ещё слушаются?

Старик глянул на свои широкие, с набухшими суставами пальцы, потом на меня.

— Гнутся.

— Тогда поможете нам с ремонтом?

Он даже выпрямился.

— Отчего ж не помочь? Доску прибить смогу, штукатурку размешать тоже. Побелить — пожалуйте, это вообще не дело, любой справится. Всё веселей, чем на печь таращиться.

— Тогда завтра с утра пойдёте со мной и Мотей за материалами. На месте всё ещё раз посмотрите, скажете, что брать в первую очередь.

— Это можно, — закивал Фома Акимыч. — Тогда уж и верёвку взять, и отвес, — деловито добавил он.

— Значит, возьмём верёвку и отвес, — согласилась я.

— И известь не первую попавшуюся. Иная такая дрянь, что белит серо.

— Хорошо.

— Ладно, барышня. Стало быть, с утра и пойдём.

— Вот и славно, — улыбнулась я.

— Сашенька, тебе поесть надо. Давай, убирай свои бумаги, — вклинилась в беседу няня.

— Да, не помешало бы перекусить, — согласилась я, и желудок недвусмысленно сжался, прося пищи.

— Степанида Кузьминична, завтра рано утром вместе с Громовым пойдёте оформлять бумаги на промысел. Сперва подадите прошение, а потом в казённой палате оплатите сбор и получите свидетельство.

Женщина кивала, но было видно, что она нервничает и ей действительно боязно всё это делать.

— Дуняша, — повернулась к девушке, штопавшей нашу одежду, — ты запишешься на курсы сестёр милосердия при Крестовоздвиженской общине.

В комнате стало тихо-тихо: Мотя, убиравшая со стола, замерла с тряпкой в руке, чуть приоткрыв рот, Степанида, только что переживавшая предстоящий поход в казённую палату, вопреки своей природной уравновешенности, выронила иголку из рук. Фома Акимыч, шуршавший у печки, изумлённо крякнул. Дуняша же, похлопав ресницами, ахнула:

— А что я там буду делать?

— Учиться, — просто ответила я. — Узнаешь основы анатомии, как лечить людей и чем. Такие руки без дела не останутся. Это не мой каприз, это ремесло, которое нужно при любой власти и в любые времена. Голодать с такими знаниями ты не будешь никогда.

Я знала, что грядут сложные времена, и хотела как можно основательнее подготовиться к ним, и подтянуть за собой всех своих людей.

— Ты не одна пойдёшь учиться, — я обернулась к двум подругам, замершим, как кролики перед удавом, — Степанида Кузьминична и Матрёна Ильинична тоже запишутся на курсы.

Пауза.

— На курсы счетоводства, или хотя бы к частному преподавателю. Правда, не завтра, — на этих словах обе женщины шумно облегчённо выдохнули, — а когда дела в бюро наладятся. Обучение платное, но вам всем за то переживать не стоит, то моя забота.

— Это зачем же мне, — пробормотала Кузьминична, — счетоводство это…

— Затем, что владелица чертёжного бюро должна понимать, что происходит с деньгами бюро. Тебя научат двойной бухгалтерии, то есть ты сможешь записывать приход и расход так, чтобы ни одна копейка не спряталась, и коммерческой переписке. И тебя, Мотя, тоже. Будешь помогать Степаниде Кузьминичне, где она успевать не сможет.

Степанида пожевала губами, я видела, что она ничего этого не хочет, что всё внутри неё сопротивляется — так не хочется слушать девчонку, годящуюся ей в дочки. Но возразить, пусть и молодой, но дворянке всё же не осмелилась. Они дети своего времени сословные границы тут соблюдались строго.

Я же не могла сказать им, что в 1894 году Александр III умрёт и на трон взойдёт Николай II. Затем денежная реформа Витте, введение золотого стандарта рубля. Напряжение будет нарастать. А потом грянет Русско-японская война, где Российская империя потерпит поражение, революция 1905 года. Кровавое воскресенье, забастовки, погромы… Первая мировая война… И всё это нам всем предстояло пережить, и лучше быть моим друзьям хоть с каким-то образованием, чем без оного.

Фома Акимыч, пока я говорила, выпрямился и вдруг поддержал меня:

— Александра Николаевна дело говорит. Учитесь, покуда силы есть, сколько живу, кажный раз убеждаюсь, знания никто отобрать не сможет. Коли голова на плечах, да со знанием, так куда проще со дна подняться, ежели вдруг туда угодил.

Утром вышли втроём: я, Фома Акимыч и Мотя. Фома Акимыч толкал перед собой тачку с деревянными колёсами, которая скрипела на каждой выбоине и привлекала взгляды прохожих с завидным постоянством.