Айлин Лин – Без права подписи (страница 22)

Конка подошла с лязгом и скрипом, лошади фыркали паром. Кондуктор, краснорожий и сонный, принял монеты, не глядя. Мы с Мотей сели вместе, Степанида напротив нас.

Мост тонул в дымке. Нева внизу была свинцово-серая, в мелкой ряби от ветра. На том берегу начинался уже парадный Петербург: сперва выплыл Исаакий, а там, ближе к Благовещенской площади, вставала строгая шеренга тяжёлых фасадов конногвардейских казарм.

— Подскажите, долго ехать? — спросила сидящая чуть поодаль от нас женщина.

— Минут двадцать, — отозвалась Мотя, и незнакомка благодарно ей улыбнулась.

Ново-Александровский рынок обрушился на нас шумом и толчеей. Четырёхугольник между Садовой, Вознесенским, Фонтанкой и Малковым переулком гудел, как растревоженный улей. Вдоль аркады плечом к плечу стояли торговцы, перед ними на прилавках, ящиках, просто на земле громоздился товар: ношеная одежда, обувь, старая посуда, какие-то инструменты, связки тряпья, шляпы, зонты, меха сомнительного качества.

— Держитесь за мной, — бросила Мотя и нырнула в толпу с решимостью человека, идущего в атаку.

Я последовала за ней, Степанида шаг в шаг за мной.

Толкучка жила по собственным законам. Орали торговцы, перекрикивая друг друга. Покупатели торговались с невиданной страстью, чтобы не уступить ни копейки, и это, судя по их разгорячённым лицам, было делом чести. Мимо нас с пирожками на лотке протиснулся юркий мальчишка-разносчик, при этом он умудрился ни в кого не врезаться да ещё оповестить нас, что пирожки у него с самой разной начинкой: с капустой, с мясом, с яйцом, с морковью. При этом голосил так самозабвенно, что прохожие заинтересованно останавливались. Баба в цветастом платке продавала варежки, нанизанные на верёвку между двумя столбами и болтавшиеся на ветру, как гирлянда. Откуда-то доносился запах сбитня…

Мотя остановилась у прилавка, где навалом лежали женские платья. Все поношенные, но крепкие.

— Почём вот это? — она зацепила пальцами край платья из плотного коричневого кашемира с высокой стойкой-воротником.

Продавец, бородатый мужик в засаленном фартуке, оживился, почуяв крупную рыбу. Он вытянул наряд из кучи, встряхнул его, и с наигранным восторгом пробасил:

— Рубль сорок, барыня! Истинный кашемир, подкладка шёлковая, из дома генеральского привезли. Такое в пассаже на Невском меньше десятки не спросят!

— Рубль сорок? — переспросила Мотя таким тоном, будто торговец предложил ей купить дохлую кошку по цене коровы. — За это? Посмотри сюда, милый: на подоле пятно, а кружево на манжетах пожелтело так, что только на тряпки пустить. И пуговицы… Гляди, одной не хватает, где я такую костяную искать буду? Сорок копеек в базарный день, и то из жалости к твоему семейству.

— Сорок⁈ Обижаете, барыня! Пять копеек только за пуговицы отдать не жалко! Рубль десять, и то себе в убыток, чисто за почин, — торговец прижал руку к сердцу, изображая крайнюю степень разорения.

Торговались они минут пять. Мотя трижды разворачивалась, чтобы уйти, и трижды мужик хватал её за рукав, снижая цену на пять копеек. В итоге сошлись на сорока восьми копейках.

Я стояла рядом и наблюдала с искренним восхищением. Это было искусство, настоящее, отточенное годами, умение держать паузу, делать вид, что уходишь, говорить «нет» именно тогда, когда продавец думает, что уже договорились. Я мотала на ус, наверняка ведь пригодится. Степанида тоже наблюдала и едва заметно одобрительно кивала.

Когда тяжелый сверток наконец перекочевал в нашу сумку, няня победно хмыкнула:

— Вот так-то, Сашенька! Пятно мы солью с нашатырем выведем, манжеты перешьем из того батиста, что у Степаниды в сундуке лежит, и будет как новое. Зато этому сукну сносу нет, в таком и к губернатору не стыдно, если голову высоко держать.

В итоге я купила два платья, и столько же для Дуняши, нижние юбки и четыре пары чёрных чулок, две пары ботинок с толстой подошвой. Ещё взяла себе шерстяную шаль и зонт.

Пока Мотя торговалась за последнее, я сунула Степаниде монеты:

— Себе тоже возьми что-нибудь.

— Не надо, — отрезала та.

— Ты вскоре станешь владелицей чертёжного бюро, — покачала головой я, глядя ей прямо в глаза. — Нельзя ходить вот так, — и выразительно посмотрела на её простенькое застиранное платье, видневшееся из-под не менее поношенного салопа.

Кузьминична глянула на монеты, потом на меня, опять на монеты. Взяла. Ушла в сторону, вернулась минут через десять и показала мне тёмно-зелёный суконный жакет с приличными пуговицами и целыми локтями.

— Двенадцать копеек, — сообщила она с видом человека, сделавшего что-то неловкое и ждущего соответствующей реакции.

— Отличный выбор, — одобрила я, улыбнувшись.

Степанида чуть порозовела и убрала жакет в сумку.

— И платье себе присмотри, и сапожки.

Она тяжко вздохнула, но спорить не решилась.

Мотя к тому моменту уже приценивалась к тёплым вязаным носкам, и я не стала её торопить, — пусть развлекается. Прошлась вдоль ряда, где продавали посуду и всякую мелочь. Остановилась у прилавка с инструментами: среди ключей и ножей лежала деревянная, с металлической полоской по краю линейка. Взяла в руки, проверила прямизну. — Годится, — пробормотала под нос, там же нашлись карандаши и я, не удержавшись, купила сразу несколько штук.

Обратно на Васильевский добирались той же конкой, только теперь сумки были тяжелее и настроение совсем другим. Степанида и няня задремали, привалившись друг к другу. Я же смотрела на проплывающий за окном город и думала о помещении.

Нам нужен был дом в два этажа. Внизу бюро с приёмной и чертёжной, наверху жилые комнаты.

Фома Акимович, когда мы вернулись, встретил нас у ворот с таким видом, будто имел, что сообщить. Я успела испугаться, не случилось ли чего с Дуняшей, но нет. Старик прокашлялся и сказал:

— На Тринадцатой линии, у Среднего, угловой дом сдаётся. Я за водой, когда ходил, разговорился с соседом, он и сказал. Хозяин Карасёв Евдоким Фёдорович.

На ловца и зверь бежит.

— Вот это называется вовремя, — обрадовалась Мотя.

Тринадцатая линия встретила нас тишиной. Угловой дом обнаружился сразу. Двухэтажный, кирпичный, с деревянной пристройкой сбоку, с облупившейся охровой краской на фасаде и кривой водосточной трубой, прибитой к стене без отвеса. Окна первого этажа были мутные, второго немного почище. На двери висело объявление, написанное округлым почерком: «Сдаётся».

Прежде чем войти, обошла дом снаружи. Фасад на Тринадцатую, торец на Средний — это хорошо, два выхода. Фундамент, насколько можно было судить по цоколю, без трещин. Карниз немного просел над левым окном, надо бы осмотреть потолок изнутри. Удовлетворив первое любопытство, подошла к двери и постучала.

Долго не открывали, потом послышалось кряхтение и тяжёлые шаги.

Скрипнула створка, и вот на нас взирает круглый старичок в домашней куртке и тапочках на шерстяных носках. Редкая бородка, хитрые глазки, в правой руке кружка с чаем.

— Осматривать пришли? — прищурился он, оглядев нас без особого восторга.

— Доброго дня. Пришли, — подтвердила я.

— Доброго, ага. Ну, заходите, — буркнул хозяин и посторонился, пропуская нас.

Внутри пахло сыростью. Первый этаж состоял из трёх комнат: две проходные и одна угловая, с тремя окнами. Потолки высотой почти четыре аршина. Полы деревянные, крашеные в коричневый, местами вытертые до белёсости. Печь угловая, изразцовая, с трещиной в одном изразце, что, впрочем, было некритично, можно легко затереть глиной. Я прошла вперёд и начала простукивать стены, — Карасёв смотрел на меня со всё возрастающим удивлением.

— Барыня по-строительному понимает? — осведомился он у Моти вполголоса, будто меня в комнате не было.

— Понимает, — невозмутимо подтвердила та, гордо округлив грудь.

Потолок над левым окном темнел давно высохшим пятном. По штукатурке тянулся грубый шов. Кто-то не очень умело замазал след, но, увы, не причину. Я посмотрела на откос: раствор по периметру рамы крошился, местами отошёл от кладки. Вот откуда текло — вода шла по откосу под подоконник. Решить проблему легко, нужно всего лишь переложить раствор вокруг рамы.

В дальней комнате нашлась кухня с плитой на кирпичном основании и чугунными конфорками, рядом с ней судница с полками, врезанная в стену, вытяжная труба уходила в дымоход. Плита старая, но крепкая. Я открыла дверцу топки, заглянула внутрь, сажи немного, значит, недавно чистили…

Один за другим поднялись по узкой скрипучей лестнице на второй этаж. Здесь было три комнаты и небольшая подсобка.

Я прошла в первую, прислушиваясь. Пол под ногами не играл, доски лежали плотно, не пружинили, значит, лаги под ними целые. Простукала стену у окна, звук вышел глухим, сырости в кладке нет. Оконная рама была перекошена, в правом углу треснутое стекло небрежно заклеили бумагой.

Во второй комнате стояла ещё одна изразцовая печь, меньше той, что располагалась на первом этаже, но тоже вполне исправная на вид — изразцы целые, дверца топки затворялась плотно. Я открыла вьюшку, заглянула в дымоход — тяга есть. Потолок здесь был чище, почти без пятен. Пол у северной стены немного просел, одну лагу, скорее всего, придётся менять.

Третье помещение было меньше первых двух, с окном во двор. Зато со встроенным шкафом в стене, что являлось редкостью. В подсобке в нос ударил неприятный мышиный запах.