Айлин Лин – Без права подписи (страница 21)

Я смотрела на эту скромную одежду и думала, что мне в ближайшее время просто необходимо сходить на рынок и пополнить свой скудный гардероб, состоящий всего из двух нарядов, если не считать мужских штанов и рубахи Тихона. Платья от Штейна и сменного от Моти явно недостаточно для работы в будущем бюро и поездки в Москву. В оборванном наряде и разваливающейся обуви сложно выглядеть убедительной. И, кстати, Дуняшу тоже следует приодеть, её одежда смотрелась не лучше моей.

Я как раз прикидывала, куда разумнее отправиться за обновками, когда скрипнула калитка. Фома Акимович вошёл во двор с коромыслом на плечах, вёдра качались в такт его шагам. Водоразборная будка стояла на Седьмой линии, он ходил туда дважды в день, утром и ближе к вечеру.

— Скоро Кузьминична придёт, — бросил он, проходя мимо. — Пойду, огонь в печи поправлю.

Калитка за ним осталась приоткрытой. Я подошла, чтобы закрыть её полностью, но зачем-то выглянула наружу и увидела человека, шедшего по правой стороне, опираясь на трость. На нём было неприметное тёмное пальто и низко надвинутая шляпа.

Ко мне явился сам Громов.

— Фома Акимыч, — окликнула я старика, который уже ставил вёдра у крыльца. — Скажите Матрёне Ильиничне, что к нам гость, пусть подготовится.

Я встретила адвоката и провела его в дом. Он вошёл в комнату и задумчиво огляделся, прислонил трость к стене у входной двери, Дуняша забрала у него пальто, после чего он прошёл вперёд.

Следом, почти сразу, на пороге показалась Степанида, вернувшаяся с мануфактуры. Женщина сняла платок, повесила на крюк и удивлённо поприветствовала нежданного гостя.

Я представила Громова домочадцам и вежливо пригласила его за стол. Старый адвокат осторожно опустился на лавку.

Мотя уже гремела самоваром. Дуняша выскользнула в сени. Фома Акимович тихо ушёл в другую комнату. Я же устроилась напротив Ильи Петровича, Степанида с краю лавки у печи, сложила руки на переднике и приготовилась слушать адвоката.

Пока Мотя разливала чай, Громов снял шляпу, положил её на колени и провёл ладонью по седым волосам. Выглядел он лучше, чем вчера, — умытый, борода подстрижена.

— Был на почте, — начал он без предисловий, принимая кружку от Моти. — Письмо Пашкову в Иркутск отправлено. Изложил суть, попросил найти Михаила Оболенского и передать записку лично в руки с распиской. Пашков — человек обстоятельный, всё чётко сделает. Письмо Корсакову тоже ушло, — сделал глоток, — теперь о конторе… Я думал об этом весь вчерашний вечер. Кое-что я всё же не учёл, а именно: ты ведь не навсегда будешь Лебедевой. Открыть чертёжную контору на липовое имя нельзя. Если бы дело свелось только к отсутствию надлежащего торгового свидетельства, это ещё разбирал бы мировой судья: штраф, арест — неприятно, но пережить можно.

Тут он выстрелил пальцем в потолок.

— Если твои враги выяснят, что свидетельство получено по подложному документу, то они непременно этим воспользуются. И тогда это уже будет дело не мирового судьи. Это будет подлог. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, издание восемьдесят пятого года. Четвёртый раздел, преступления против порядка управления. Там другие санкции и другой суд, — помолчал. — Ты умная женщина, объяснять подробнее незачем.

Объяснять действительно было ни к чему.

— Значит, нужно найти доверенного человека и открыть контору на его имя, — кивнула я.

— Верно. Я же говорил о Звонарёве? Он инженер, у него есть техническое свидетельство. Открой контору на него, будешь работать как его наёмный чертёжник — это законно, никаких ограничений нет. Да и тянуть с бюро незачем. Ответа от Корсакова ждать сколько — неведомо, от Пашкова точно месяц. Время дорого.

Я молчала, обдумывая.

Громов смотрел на меня с лёгким нетерпением человека, который предложил отличное решение и ждёт согласия. Мотя за его спиной тихонько вытирала полотенцем посуду. За окном прошёл мужик с тачкой, колесо скрипнуло о брусчатку и затихло.

Звонарёв — хороший вариант. Но я его не знаю. Конечно, можно довериться характеристике Громова, но мне, если честно, этого мало… Слишком мало, чтобы я вложила деньги в незнакомца.

Снова посмотрела на няню. Можно было бы на неё, вот только Горчаков знал Мотю, и, если услышит её имя… Нет, не вариант.

Глаза мои сами собой остановились на хозяйке дома.

Степанида сидела у печи и по обыкновению молчала. Чистый старенький передник, спокойное лицо. Мещанка с Васильевского острова, вдова, работница бумагопрядильной мануфактуры. Она никто.

И почему бы не сделать так, чтобы кума Моти шагнула с этой ступеньки на другую, куда выше… В благодарность за широту души, за то, что приютила меня и Дуняшу, впрочем, она приютила и няню, ни разу не попросив ничего взамен.

— Илья Петрович, — всё для себя решив, начала я, — а что если открыть не на Звонарёва?

Громов вопросительно вскинул кустистые брови:

— На кого же?

— На Степаниду Кузьминичну.

В комнате стало тихо. Мотя застыла с тарелкой в руках. Степанида растерянно моргнула:

— На меня? — в её голосе было такое неподдельное изумление, что Громов и я невольно улыбнулись. — Да я ж ничего в этом не смыслю. Я на заводе работаю, бельё стираю. Какая из меня…

— Самая подходящая, — перебила я спокойно. — Ты мещанка, вдова, дееспособна, никаких судимостей. Торговое свидетельство получить можешь на законных основаниях. Ни Горчаков, ни кто другой не станет искать мои следы в чертёжном бюро, которое открыла вдова Воронова с Васильевского острова.

— Да что ты говоришь, — отмахнулась Степанида, но не очень уверено. — Это ж ответственность какая…

— Моя ответственность. Я буду делать всю работу, Звонарёв подписывать. Ты станешь владелицей конторы на бумаге. Всё законно.

— Сашенька права, — подала голос Мотя. — Послушай, Степанидушка. — Она подошла к ней, положила тарелку и полотенце на стол, взяла подругу за руку. — Это дело верное. И Сашеньке помощь, и тебе уйти с того завода…

— Мне с завода негоже увольняться, — вздохнула Степанида. — Время непростое…

— Именно такое, — твёрдо возразила я. — Перестанешь губить здоровье, стирать чужое бельё по ночам. Для тебя, Фомы Акимыча, Моти и Дуняши другая жизнь откроется.

Кузьминична посмотрела на меня, после на Мотю, затем, почему-то на Фому Акимовича, который бесшумно появился из комнатушки и стоял, опираясь о косяк. Старик кивнул, намекая, чтобы соглашалась.

Степанида помолчала ещё немного. Потом расправила передник на коленях и выдохнула, голос её едва заметно дрогнул:

— Ладно, подсоблю тебе, Сашенька. Пусть вражины твои получат, что причитается.

Мотя радостно выдохнула и крепко сжала ей плечо.

Громов потёр бороду и негромко произнёс:

— Хорошо, пусть будет так, Александра Николаевна… Ох и не завидую я твоим врагам, — усмехнулся в бороду старый адвокат.

— И правильно делаете, я сделаю всё, чтобы они заплатили по всем счетам, — кивнула я.

Громов ушёл через час, когда был сыто накормлен и напоен. Попрощался коротко, поблагодарил хозяйку за еду, надел шляпу, забрал трость и скрылся за калиткой, унося с собой запах табака.

Мотя проводила его взглядом из окна и только потом обернулась ко мне с видом человека, у которого накопилось много вопросов, но он не уверен, с какого начать.

— Сашенька… — начала она осторожно.

— Потом, Мотя, — мягко перебила я и обернулась к Кузьминичне. Та сидела у стола и смотрела перед собой с таким выражением, будто её только что записали в полковники, хотя она всю жизнь была рядовой. Огрубевшие пальцы судорожно сжимали ручку глиняной кружки, и я невольно обратила внимание на её правый указательный, на котором виднелась глубокая старая трещина — такие не заживают у тех, кто годами работает с мокрой тканью и едкими щёлоками; кожа трескается от постоянной сырости и грубеет с годами так, что после не смягчить вообще ничем.

— Степанида Кузьминична, — окликнула я её, — не выходи завтра на работу, и дело с концом.

— А? Прям завтра? — вздрогнула она, вскинув на меня свои глаза. — Да как же… Я же… — и растерянно сжала правой рукой своё левое запястье.

— Да. Завтра у тебя будет куча иных дел. Для начала посетим рынок, мне в люди выходить не в чем, пора озаботиться этим вопросом. Затем поищем подходящее для конторы здание. Согласна?

Степанида Кузьминична пожевала губами, обдумывая, после чего медленно кивнула:

— Быть по сему.

На следующий день, плотно позавтракав, засобирались.

Дуняше велела остаться дома, носа не казать наружу.

— Лучше поспи, твоя бледность всё ещё меня тревожит. На рынке посмотрю малиновые и смородиновые листья, варенье, тебе нужны укрепляющие тело отвары.

Та было заупрямилась, но Мотя посмотрела на неё таким взглядом, что Евдокия немедленно прикусила язык и пообещала прилечь и ничего не делать. Фома Акимович в свою очередь пообещал присмотреть за ней и не позволять работать.

Вышли втроём: я, Мотя и Степанида.

Снова шёл противный мелкий дождь, который будто повис в воздухе, пропитывая всё, наполняя грудную клетку. Булыжник блестел, как надраенная палуба, тянуло помоями и прелыми листьями. Дворник с метлой, угрюмо посмотрев на нас, с грохотом выволок из подворотни мусорный бак. Мотя, раскрыв зонт, шла впереди, Степанида держалась рядом с ней, засунув руки в карманы жакета.

Ново-Александровский стоял на Садовой, за Николаевским мостом, — одна из самых известных городских толкучек, куда стекалось всё, что не шло в приличные лавки. Там можно было купить что угодно: и ношеное платье за пятак, и сапоги, пережившие не одного хозяина. На конку мы сели у Андреевского рынка. Пока ждали, я успела разглядеть его как следует: старый двухэтажный каменный гостиный двор с галереями по периметру, лавками вокруг внутреннего двора и новым остеклённым корпусом, пристроенным недавно. Из съестных лавок тянуло рыбой и рассолом так густо, что засвербело в носу. Мужик в обтрёпанном картузе катил тачку, на которой горбился небольшой осмолённый бочонок, тётка в тулупе громко бранилась из-за цены на огурцы.