Айлин Лин – Без права подписи (страница 13)

11 августа. Свёлъ цифры за полтора года по всѣмъ статьямъ. Покровское. Недостача не менѣе двухъ тысячъ рублей. Московскій домъ — арендные платежи занижены, предположительно ещё полторы тысячи. Купонный доходъ по облигаціямъ в восемьсотъ рублей осѣли неизвѣстно гдѣ. Это не халатность и не ошибки. Это система. Власовъ только исполнитель. Кто-то стоитъ за нимъ и получаетъ деньги.

3 сентября. Написалъ Громову. Старый другъ, адвокатъ, человѣкъ надёжный. Попросилъ о встрѣчѣ, не объясняя причинъ. Жду отвѣта. Пока не хочу называть имёнъ даже на бумагѣ, слишкомъ невѣроятно, слишкомъ больно.

29 октября. Виділся съ Громовымъ. Онъ просмотрѣлъ бумаги, которые я принёсъ, и сказалъ то, чего я боялся услышать: схема выстроена грамотно, слѣды заметены, но не до конца. При желаніи можно распутать. Спросилъ, кого я подозрѣваю. Я назвалъ имя. Громовъ долго молчалъ, потомъ ответилъ: «Николай, будь остороженъ».

12 января 1892 года. Подалъ заявку на мостъ черезъ Обводный. Конкурсъ объявленъ Городской управой въ декабрѣ, срокъ подачи истекалъ третьяго числа. Работалъ надъ расчётами всё Рождество, Наташа сердилась. Смѣта составлена безъ приписокъ. Если выберутъ, это будетъ лучшее, что я построю. Алексѣй спрашивалъ, зачѣмъ мнѣ это, говоритъ, хлопотно и невыгодно. Я объяснилъ: мостъ — это имя Оболенскихъ въ исторіи на вѣка.

14 марта. Сегодня годъ, какъ я начал эту тетрадь. Доказательства собраны. Картина полная. Это Горчаковъ. Всё это время. Человѣкъ, которому я далъ денегъ, когда онъ разорился. Которому довѣрилъ управленіе. Я считалъ его частью своей семьи.

Думалъ разсказать Наташѣ. Не сталъ, она бы не пережила узнать такое про брата. Да и что говорить, покуда нѣтъ полной картины.

Завтра ѣду къ Громову. Подпишемъ бумаги.

Сегодня смѣнилъ кодъ на сейфѣ. Сашенька точно запомнила.

Запись прервалась. В груди щемило от боли за отца, против воли защипало в глазах. Я подняла голову и невидящим взором уставилась в окно.

Отец Александры в силу своей честности всё равно до конца не мог поверить тому, что Горчаков воровал у родни, у тех, кто протянул ему руку помощи в трудный час.

Я закрыла тетрадь и положила ладонь на обложку.

Николай по крохам собирал доказательства в течение года, а за день, когда должен был все бумаги передать Громову, вдруг скончался. Неужели князь как-то обо всём догадался? Кто-то из близкого круга отца Саши был его информатором?

Потянулась ко второму конверту, самому пухлому, вынула оттуда бумаги, бегло просмотрела: копии счетов, расписки и выписки.

За окном уже темнело. Мотя зажгла свечу и поставила на стол, присоседила кружку с лечебной настойкой. Покосилась на тетрадь, на разложенные бумаги и на моё хмурое лицо.

— Плохие вести? — негромко спросила она.

— В принципе я предполагала нечто подобное, — оторвавшись от созерцания улицы в окне, посмотрела на няню. — Я и без того знала, что мне делать дальше, но с этим, — постучала указательным пальцем по конверту, — всё будет куда интереснее… Надо ещё выяснить, выиграл ли отец тендер? — пробормотала под нос, и губы сами собой изогнулись в предвкушающей улыбке.

Глава 7

Степанида вернулась из сеней, вытирая руки о передник.

— Степанида Кузьминична, — начала я без предисловий, — мне нужны документы на другое имя. Есть ли варианты решения этой проблемы?

Она остановилась у стола напротив меня. Помолчала, задумчиво поглядела куда-то в сторону печи, потом опустилась на лавку, постучала костяшками пальцев по столешнице и заговорила:

— У Семёна, товарища моего покойного мужа, есть знакомцы. Через него можно выйти на людей, у которых на руках остались паспорта умерших. Сама понимаешь, родственники не всегда в полицию сдают, такое часто бывает. Найдётся что-нибудь на девицу твоих лет.

Я помолчала, обдумывая.

— Приметы в документе не совпадут.

— Семён Лукич ещё и переплётчик. Руки золотые, голова светлая. Он работает на Восьмой линии, мастерская у него. Бумагу правит чисто, не придерёшься. Сделает всё, комар носу не подточит. Только это не быстро и не дёшево.

— Сколько?

— Точно сказать не могу, по слухам от пятнадцати рублей. Но тебе ещё править будут, и сверху попросят, — ответила Степанида, — придётся положить не меньше тридцати, а то и сорока рублей.

Вполне приемлемая цена за подобную работу.

— Меня устраивает. Когда сможешь переговорить со своим знакомым?

— Завтра с утра схожу, — она поднялась, одёрнула передник. — Имя какое хочешь взять?

Я на секунду задумалась.

— Елена.

Степанида коротко глянула на меня, что-то в моём уверенном тоне её смутило, но спрашивать она не стала. Просто кивнула и пошла к печи, где уже начинал побулькивать горшок с ужином.

Я сходила во двор, чтобы немного подышать свежим воздухом, а когда вернулась, Мотя уже накрывала на стол. По центру водрузила чугунок с густой пшённой кашей, заправленной салом. Рядом легла миска с нарезанным чёрным хлебом, затем тарелка с квашеной капустой.

Дуняша сидела на своём сундуке, не зная, куда себя деть.

— Садись, — Степанида кивнула ей на лавку. Дуняша слезла со своей лежанки и осторожно примостилась на самый край, сложила руки на коленях и стала ждать, пока все усядутся. Я села рядом с Мотей, Фома Акимыч занял своё привычное место в торце.

Перекрестились. Степанида разложила кашу по мискам.

Ели молча. Каша была на диво хороша! Рассыпчатая, с поджаристой корочкой по краям миски, сало растопилось в ней золотыми лужицами.

Я ела медленно, смакуя каждую ложку, и думала о том, что, наверное, это первый такой вечер, когда никуда не надо спешить, дёргаться и переживать, что Штейн сдаст меня «дорогому» дядюшке. Со стороны доктора пока неприятностей не будет, как долго он продержится, я могла лишь гадать, но надеялась, что месяца два у меня в запасе всё же есть.

Дуняша поначалу брала по чуть-чуть, как птичка, но потом освоилась и принялась за хлеб с капустой. Мотя подлила ей медового отвара, девушка благодарно кивнула и сделала большой глоток.

За окном уже совсем стемнело. На улице зажгли газовые фонари, они горели тускло и неровно — жёлтые пятна света дрожали на влажной брусчатке, почти не разгоняя тьму. Фонари стояли через один, и линия за окном тонула в густой темноте…

Убирали со стола так же слаженно и без слов. Фома Акимыч унёс чугунок, Дуняша собрала миски, Мотя накрыла хлеб чистой тряпицей. Степанида задула лампу на столе, оставив гореть только образную лампадку, и та разлила по комнате свой привычный неяркий свет.

— Спать, — коротко распорядилась хозяйка.

Возражений не последовало, но прежде чем устроиться на своём сундуке, я достала из кармана рубли и, подойдя к Кузьминичне, взяла её ладонь и вложила в неё деньги. Женщина посмотрела на три пятирублёвых билета, потом на меня.

— Это ещё зачем?

— За стол, кров и помощь, — ответила я. — Двое едоков, плюс траты на лекарства из аптеки, и не возражай, — и мягко сжала её руку. — Не то обидишь.

Степанида помолчала, а потом шагнула ко мне и обняла.

— Всё равно это слишком много, — шепнула она мне.

— Пусть так, — лукаво улыбнулась я, — вдруг мне придётся когда-нибудь снова у тебя скрыться?

— Уж надеюсь, что не придётся и всё пройдёт хорошо, — покачала она головой.

— А как я на это надеюсь, кто бы знал… Спокойной ночи, — пожелала ей я.

— Доброй, — отозвалась она и тоже пошла к себе.

Более-менее удобно устроившись на жёсткой «кровати», я вскоре провалилась в беспокойный сон.

И приснились мне сыновья. Впервые за всё время я видела их столь отчётливо.

Они стояли подле гроба в тёмных костюмах и смотрели в разные стороны, явно не зная, куда девать руки и взгляд, потому что горе слишком велико… Старший, Антон, всё поправлял манжет пиджака, привычка с детства, когда нервничал, всегда что-нибудь теребил. Младший, Василий, с красными глазами шмыгал носом и крепко сжимал челюсти.

Они находились в зале прощания: белые стены, искусственные цветы в напольных вазах. Народу пришло много начиная от родни, заканчивая коллегами и заказчиками. Кто-то плакал, кто-то стоял с каменным лицом. Невестки держались рядом с мужьями.

Это была мои похороны.

Я смотрела на сыновей и думала о том, что вырастила и воспитала хороших людей, надёжных. Жаль только, не успела толком понянчиться с внуками, от этой мысли сердце защемило. У Антона был двухлетний сын, у Васи годовалая дочка, прекрасные, сладкие детки.

Я была замужем дважды. Первый муж ушёл, когда Антону было три года. Я навсегда запомнила его слова: «Ты не умеешь любить, Лена, ты умеешь только контролировать. Хоть бы раз наорала на меня, посуду побила, нет же, всегда холодна, как Снежная королева». Второй продержался дольше, почти восемь лет, но в конце сказал примерно то же самое, только другими словами: что жить со мной всё равно что жить с хорошо отлаженным механизмом, и что он устал чувствовать себя деталью в моём проекте. Не самой важной деталью.

Я не спорила ни с тем ни с другим. Не потому, что была согласна, а потому что не умела объяснить, как это устроено изнутри, что моя сдержанность — это вовсе не признак холодности, что я умела любить, просто никогда не считала, что свои чувства нужно демонстрировать бурно и громко.

Так и жила одна. Не несчастно, нет, просто одна. И меня в целом такое положение дел устраивало.

Сыновья у гроба о чём-то тихо заговорили, Антон, наконец, перестал трогать манжет и положил руку брату на плечо. Василий накрыл его ладонь своей и тепло пожал.