Айлин Лин – Без права подписи (страница 11)

Картина с пейзажем в тяжёлой раме, раньше его прикрывавшая, стояла на полу, прислонённой к ножке стула, м-да, даже не потрудились повесить её обратно.

Подошла к сейфу, вмурованному в стену заподлицо.

Набрала четыре цифры.

Тихий щелчок был мне ответом. Затаив дыхание, потянула дверцу на себя.

На нижней полке лежала пачка кредитных билетов, перетянутая бечёвкой. Внушительных размеров листы, почти вдвое больше ладони, желтели плотной бумагой и переливались знаменитой радужной сеткой от розового до светло-голубого. На просвет в овальном окне проступил строгий профиль императрицы Екатерины II. Рядом выстроились аккуратные столбики серебряных полтинников. На верхней полке нашлись четыре плотных запечатанных конверта и тонкая тетрадь в клеёнчатом переплёте.

Скинув с плеч мешок, принялась всё это добро закидывать в его нутро.

Закончила быстро, закрыла сейф.

Портрет отца тоже забрала, прежде завернув его в чертёжный лист. Затем тихо покинула кабинет, заперла дверь, в этот раз ключ положила себе в карман, мало ли, пусть будет при мне.

Добежав до лестницы, притормозила, отдышалась, и принялась не спеша спускаться, словно действительно шла из уборной.

Едва не насвистывая от переполнявшей радости, чуть не пропустила тихие шаги снизу, кто-то поднимался мне навстречу. Я шустро прижалась к правой стороне, уступая дорогу, опустила голову, поправила картуз. Вот со мной поравнялся мужчина, с зажатой под мышкой кожаной папкой. В памяти всплыл образ… И я узнала этого человека. Дмитрий Рыбаков, помощник Горчакова, он всегда ходил вот с этой папкой, подобострастно улыбался князю и, с плохо скрываемой похотью, глядел на Сашу.

Я почувствовала, как Дмитрий скользнул по мне взглядом, задержался, всё внутри меня на долю секунды обмерло, дыхание сбилось… Тук… тук… тук… и продолжил подниматься.

На негнущихся ногах дойдя до нижней площадки, остановилась и обессиленно прижалась спиной к стене, закрыла глаза. Сверху шаги всё удалялись, скрипнули петли, хлопнула дверь.

Медленно выдохнув, пошла дальше, стараясь унять непонятно откуда возникший тремор в кончиках пальцев. Заглянула в контору. Степанида Кузьминична всё ещё сидела напротив управляющего, тот что-то объяснял ей про печное отопление. Я встала у дверного косяка, мол, тётушка, долго вы ещё? Женщина всё правильно поняла, но торопиться закруглить беседу и не подумала:

— Прошка, подь в коридоре обожди, не видишь, важное обсуждаем.

Я пожала плечами как можно беззаботнее и пошла туда, куда послали. Ждать Степаниду сильно долго не пришлось, минут через десять дверь конторы снова открылась и из неё шагнула кума.

— Захар Никифорович, мне нужно подумать до завтра, — при этом говорила она.

— Да-да, буду ждать вашего решения, рад был знакомству, — услышала я ответ управляющего.

Ещё минута и вот тяжёлая дверь парадной с негромким хлопком закрылась за нами, холодный воздух Литейного ударил в лицо, дождь закончился и пахло непередаваемой свежестью. Напряжение медленно отпустило.

Ускорились и зашагали в сторону Невского. Я машинально поправила лямку тяжёлого заплечного мешка.

— Получилось, — шепнула Степаниде, которая довольно кивнула в ответ.

На Невском я полезла наверх, кума Моти покосилась на меня и промолчала.

С империала Невский был другим, отсюда, сверху линия фасадов один за другим выстроилась во всю длину: Гостиный двор с его бесконечной аркадой, строгий куб Публичной библиотеки на углу Садовой, дальше купол Казанского собора, тёмный на фоне серого неба, колоннада в два ряда охватывала площадь полукругом.

Конка свернула на Конногвардейский бульвар. По обе стороны потянулись аллеи с облетевшими липами. Слева длинный фасад Конногвардейских казарм, строгий классицизм, ни одного лишнего украшения. Справа открылась Исаакиевская площадь, и собор навис над ней всей своей внушающей трепет громадой.

Надвинув картуз пониже, подняла воротник повыше, горло резало всё сильнее, при каждом сглатывании морщилась от боли.

Добрались до дома к обеду. Мотя встретила нас в сенях, молча отступила, пропуская внутрь, и только потом с непередаваемым облегчением выдохнула. Я скинула сапоги, прошла в комнату. Дуняша спала, выглядела куда лучше, чем два дня назад. Фома Акимович сидел в углу, чинил что-то, поднял голову и кивнул нам обеим. Степанида сняла платок и повесила его на крюк, после чего со словами:

— Надо бы курицу в горшке к ужину поставить, — пошла к себе, чтобы переодеться.

Я же, сбросив пиджак и картуз на скамейку, опустила мешок на стол, развязала горловину, вынула всё по одному и разложила перед собой.

Первым делом занялась деньгами: тридцать листов кредитных билетов. Три тысячи рублей. К ним тяжёлые серебряные полтинники. Четыре конверта, каждый запечатанный сургучом, без всяких надписей. И тетрадь в клеёнчатом переплёте.

Устроившись за столом, первым делом раскрыла именно её. Листы были исписаны убористым почерком, с аккуратными сносками на полях. Столбцы с числами, датами, комментариями и именами. Сверху первой страницы одна строчка была подчёркнута дважды: «Расхождения по управлению. С марта 1891».

Мотя подошла неслышно, встала рядом, заглянула в тетрадку.

— Почерк твоего батюшки, Николая Александровича, светлая ему память, — заметила она тихо.

— Да, его, — кивнула я, подняла руку и резко оторвала надоевшие и щекотавшие усы. — Мотя, мне нужен шустрый паренёк, такой, которому можно доверять, чтобы доставил записку Штейну.

— Есть такой, когда позвать?

— Через пару часов, хочу немного отдохнуть, — просипела я.

Голова болела нещадно, и я, убрав добытое богатство назад в мешок, перебралась на свой сундук. Сама не заметила, как забылась тяжёлым, беспокойным сном.

Глава 6

Мотя разбудила меня через два часа, но сил встать и черкнуть записку Штейну у меня не нашлось. Я с трудом отрицательно качнула головой и снова сомкнула горящие огнём веки. Слабость была запредельной, как и жар. По ощущениям все сорок, я помнила это состояние по гнойной ангине, которой однажды болела.

В итоге проспала до самого вечера. Проснулась от жуткой жажды, попросила пить и надо мной тут же возникло полное тревоги доброе лицо няни.

Мотя зашуршала рядом, что-то приговаривая и втирая какую-то мазь то в шею и грудь, то в ноги.

С трудом выпив жаропонижающее, откинулась на подушку. Пытаясь снова уснуть, подумала о том, что мир всё же не мой, а некая параллельная реальность. Для начала не все здания шли в том порядке, в каком они должны быть, затем моя фамилия. Оболенские ведь князья, а я графиня… Высока вероятность, что просто однофамильцы, получившие графский титул по именному пожалованию за заслуги.

Жаль только, что в этом мире нет магии… эта мысль заставила губы дрогнуть в улыбке…

Разбудили меня часы, тихо пробившие десять ударов где-то в глубине дома. Я полежала ещё минуту, прислушиваясь к себе. Жар спал, но голова всё равно была тяжёлой и горло саднило, и где-то в груди затаился сухой кашель, готовый вырваться при первом же глубоком вдохе. Ладно, жить можно.

Осторожно сев, дождалась, пока мир перестанет покачиваться, и встала. Мотя помогла тепло одеться и вместе со мной, как с маленькой, вышла во двор. Сделав свои дела, вернулась в дом и подошла к умывальнику. Посмотрела в зеркало, где отразилось бледное лицо с тёмными кругами под глазами и полосками краски для грима, видно, няня пыталась его оттереть, пока я спала, да не особо получилось. Тщательно умывшись, села за стол. Мотя подхватила гребень и расчесала мои жёсткие после окрашивания волосы. Как только она закончила заплетать мне косу, я наконец-то написала короткую записку Штейну, что буду ждать его сегодня в парке в два часа дня. Запечатала и вручила няне.

— Передай шустрому мальчишке, пусть отнесёт на Выборгскую сторону, в лечебницу Штейна, — положила на стол полтинник, — разменяй у лавочника и дай «бегунку» гривенник за работу.

— Сделаю, Сашенька, не волнуйся, — понятливо кивнула няня, забрала монету и молча вышла из дома.

Степанида, дождавшись, пока я закончу, поставила передо мной глиняную кружку, наполненную янтарным бульоном, с плавающими золотыми кружками жира, рядом положила кусок хлеба. Я грела руки о кружку и маленькими глотками пила горячее, когда зашевелилась Дуняша на своём сундуке. Заохала, закашлялась, но кашель уже был влажный, а это неплохой признак. Сонно заозиралась и тут увидела меня, улыбка озарила её измождённое вытянутое лицо.

— Доброе утро, — улыбнулась я в ответ. — Как ты себя чувствуешь?

Она, не спеша, села, потянулась, разминая мышцы.

— Всё хорошо, Александра Николаевна, слабость немного. Я ещё вчера хотела с вами поговорить, да только вы слегли и метались в жару. Матрёна Ильинична мне рассказала, что знала, я так понимаю, что меня выставили на улицу и вы меня спасли?

— Да, Штейн тебя рассчитал. И я решила взять тебя с собой, — кивнула я.

— Спасибо, Александра Николаевна!

— А ну, отставить слёзы! — шутливо погрозила я ей пальцем, видя, что ещё немного и девушка расплачется.

Дуняша сморгнула набежавшие слёзы, судорожно вобрала в себя воздух, лицо у неё скомкалось по-детски некрасиво, она закрыла рот ладонью, пытаясь удержать то, что рвалось наружу. И всё равно не удержала…

Степанида подошла к ней, села рядом, приобняла за подрагивающие хрупкие плечики и погладила по спутанным тёмным волосам.