Айлин Грин – Законы крови (страница 4)

И снова снимок, сделанный со спины. Возможно, София и была красивой – оценить по этой фотографии было сложно. Но она не Анна.

Я вышел из кабинета, больше не сказав отцу ни слова. В кармане сжал листок бумаги, который сегодня отдала мне Анна – там тот самый набросок, нарисованный ею. Сначала я хотел вернуть его, потому что вообще не должен был его брать. Но и не взять не мог. А теперь понял, что и возвращать не хочу.

В своей комнате – той, что когда-то была детской, а теперь стала тюрьмой с видом на море – я зажёг свечу. Электричество казалось слишком резким для правды. Слишком неподходящим для тех чувств, которые я сейчас испытывал. Я достал эскиз – мой профиль у окна, нарисованный лёгким, почти невесомым штрихом. Тот самый, в котором не было ни величия, ни власти, ни имени. Был только я. Такой, каким она меня увидела.

Я решительно поднёс уголок бумаги к пламени. Огонь лизнул край, и я резко отдёрнул руку. Снова не смог.

Потому что этот портрет был частью той недолгой жизни, которая окружала меня в эти дни. Завтра я снова стану Лео Валенти. Наследником клана и сыном, который с улыбкой выполняет любой приказ своего отца.

Я аккуратно сложил лист, едва тронутый пламенем, и спрятал под матрас. Туда не заглядывали ни отец, ни слуги. Там же была спрятана ракушка, которую я притащил с пляжа лет в десять и до сих пор не мог выбросить. Там же лежала фотография матери.

Пусть горит всё вокруг – но не это. Потому что это – единственное, что всё ещё принадлежало мне.

Глава 6. Мать Лео

Лео

Дождь начался внезапно – тёплый, летний, с тонким ароматов листьев и влажной земли, будто сам воздух вздохнул с облегчением. Я бродил по ночному городу, пытаясь успокоить рвущееся наружу сердце и не думать о завтрашнем обеде с семьёй Россетти. О чём там говорить? О том, как мы будем счастливы? Как мы будем уважать друг друга? Как построим новую эпоху на костях всех тех, кого убрали из этого мира во имя мнимой справедливости?

Я шёл без цели. Просто туда, куда несли ноги. Чтобы не чувствовать. Чтобы меня не ждали, не звали и не вспоминали. Это был сладкий вкус свободы. Пусть и очень недолгой. И если бы не дождь, я бы бродил по ночным улицам до утра.

Но промокнув до нитки, я всё же вернулся домой. Не хотел, но не знал, куда ещё идти. Войдя в огромный холл виллы Валенти, я тут же почувствовал, как снова начинаю задыхаться от насыщенного молчанием воздуха. Быстро поднявшись наверх, я закрыл дверь в свою комнату изнутри. Спать желания не было, а на размышления о жизни просто не оставалось никаких сил. Хотелось закрыть глаза и погрузиться в спасительное беспамятство. А лучше – исчезнуть, сбежать куда-нибудь, где меня не найдут. Туда, где не будут даже искать. Пропустить обед, разорвать помолвку, которая ещё даже не состоялась… Оставить всё это далеко позади.

Я устало опёрся на стену. Перед глазами вновь возник её образ: тонкие пальцы, пряди волос, выбивающиеся из пучка, и взгляд… Живой и искренний. И почему я никак не мог выкинуть её из головы? Почему каждое её слово звучало в моей голове как мелодия?

Ответ был прост и очевиден.

Отец сколь угодно много мог говорить о судьбе, долге и чести. Он мог отдавать приказы, заставлять меня выполнять их. Он мог строить стены из правил и ограничений. Но приказать сердцу не чувствовать он не мог. Это единственное, что было не в его власти. И, возможно, то единственное, что без остатка принадлежало мне. По крайней мере до тех пор, пока это сердце не вырвут мне из груди.

И в эту секунду я почему-то вспомнил про сундук. Он стоял в дальнем углу комнаты – старый, выцветший и покрытый серой пылью, которую боялись стряхнуть, храня как воспоминание. На сундуке был замок, который не открывали много лет. Привезли сундук в мою комнату сразу после смерти матери. Отец тогда сказал, равнодушно глядя в пол: «Там её вещи. Пусть пока лежат. Время всё стирает. Не открывай сундук и не терзай себя воспоминаниями».

Возможно, в чём-то он был прав – чем меньше я в тот момент думал о матери, тем легче мне было переносить эту утрату. Легче было дышать. Я был ребёнком и не мог переживать слишком долго. Просто ещё не умел. А время, действительно, стирало память – лица, поступки… Но единственное, чего оно не смогло стереть и по сей день – это её голос, когда она шептала мне на ночь: «Ты хороший мальчик, Лео. Будь сильным и не позволяй им сделать из тебя оружие».

Её запах – мёда, спелого винограда и лаванды.

И, конечно, взгляд. Тот, которым она смотрела на меня не как на наследника клана, а как на сына. Сына, которого она любила. Кажется, единственная из всей семьи любила по-настоящему.

Я достал ключ и аккуратно повернул его в замке сундука. В тягучей тишине комнаты раздался скрип. Звук был довольно громким – будто оповещение о том, что открыта дверь в запретное прошлое. Я откинул крышку сундука и заглянул внутрь. Отец не соврал – внутри были мамины вещи. Платья, аккуратно сложенные стопкой, блузы с кружевами, книги со стихами. Какие-то письма, перевязанные лентой. Даже высушенные цветы в маленькой шкатулке, трогать которые я не посмел – они были настолько старыми, что могли рассыпаться в прах. А вместе с ними могли рассыпаться и последние живые воспоминания.

Аккуратно подцепив пальцами книгу, похожую на личный дневник, я наугад открыл его. Страницы пахли старой бумагой и пылью. Из книги выпал конверт – пожелтевший, помятый, слегка порванный по краям.

На конверте – моё имя. И её почерк – нежный, с небольшим наклоном и завитушками. И даже дата – за несколько дней до её смерти.

Нетерпеливо разорвав конверт, я нашёл в нём письмо и тут же развернул его, не чувствуя ни малейшего угрызения совести. Ведь там было моё имя. И вполне вероятно, что что-то важное. Сердце замерло.

«Мой дорогой Лео, сынок!

Если ты читаешь это письмо – значит, я уже не с тобой. Прости, что не смогла остаться. Но я хочу, чтобы ты знал: мама ушла не от тебя. Я ушла из мира, где правит ложь. Из мира, где любовь требует жертв, но не даёт свободы. Где друг в одночасье превращается во врага, если говорит лишнее слово. Этот мир очень жесток, но изменить его мне не под силу.

Я надеюсь, что когда-нибудь ты встретишь на своём пути человека, который посмотрит на тебя – не на твоё имя, не на фамилию, а на душу. Увидит тебя изнутри. И даже если этот человек окажется «врагом»… Лео, пожалуйста, не бойся. Поступай так, как посчитаешь нужным. Подумай о том, что ты потеряешь, если не попробуешь.

Не слушай тех, кто назовёт это предательством. Слушай сердце. Оно знает правду лучше, чем все законы мира.

Я всегда буду с тобой – в каждом закате, в каждом вдохе моря, в каждом выборе, сделанном по совести. Я не смогу присутствовать физически, но незримо я буду рядом. Просто верь в себя, дорогой сынок.

Твоя мама».

Я сидел на коленях перед открытым сундуком, прижимая к себе письмо. Сидел очень долго. Дождь настойчиво стучал в окно, как будто пытался войти и разделить со мной эти боль и надежду. Свеча на столе давно погасла, погрузив комнату в спасительный полумрак. Лишь слабый свет фонарей пробивался в комнату через шторы, не позволяя мне утонуть в этом мраке.

Я аккуратно сложил письмо и убрал обратно в конверт. Потом спрятал его туда же, куда только что положил эскиз. Теперь у меня было три талисмана.

Первый – из детства: ракушка, которая много лет назад казалась мне счастливым символом. Тогда я верил, что счастье можно носить в кармане.

Второй – из прошлого, в котором мама могла быть просто мамой.

И третий из настоящего – портрет, на котором легкими штрихами был изображён я – такой, каким мог бы быть, родившись в другой семье. В другое время. Под другой фамилией.

Глава 7. Приказ

София

Я стояла на балконе виллы Россетти, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. Взгляд постоянно цеплялся за сад внизу – он был безупречен. Аккуратно подстриженные кусты, напоминающие сверху идеально очерченные геометрические фигуры. Фонтан с бронзовыми львами. Всё было симметрично. Всё подчинялось порядку. Порой мне казалось, что даже ветер здесь дул по расписанию.

Но за этой красотой скрывалось то, что было не видно глазу. Сталь, холод. Равнодушие и боль. Охрана у ворот – не только для защиты, а больше для контроля. Слуги были глазами моего отца. Ничего не оставалось незамеченным. Ничего нельзя было скрыть. Каждое слово, произносимое в этом доме, было либо приказом, либо покаянием.

Телефонный звонок заставил вздрогнуть. Посмотрела на экран – звонил брат. Нажав кнопку ответа, я тут же услышала:

– Завтра обед у Валенти, – бросил брат без приветствия. Голос – ровный и холодный, как всё та же сталь. – Ты должна быть готовой. Без выкрутасов. Отец будет рядом.

– Зачем? – с трудом выдавила я из себя вопрос, хотя ответ уже был мне известен.

– Потому что он колеблется. Лео Валенти. Мы это чувствуем. Если что-то пойдёт не так, если Лео передумает… Если он не уверен – сделка рухнет. А если рухнет сделка… – он не договорил.

Не нужно было. И так было понятно, что за этим последует. Это будет не просто неудачная сделка, не просто конфликт и угрозы. Это будет война. Та, что начинается с предупреждающего выстрела, а после него исчезают люди. И в конце остаётся лишь пепел на месте целых семей. Я уже видела это в детстве – когда пропал кузен. Он слишком много болтал и шутил на важных переговорах. Вёл себя слишком свободно. А потом… Он исчез. Его больше никто не искал. А спустя время мне просто запретили произносить его имя. Как и многие другие имена, которых за эти годы набралось немало.