Ая Кучер – Предатель. Право на измену (страница 115)

— То есть… — выдыхает. Губы приоткрыты, глаза смотрят внимательно.

— То есть, — подтягиваю её ближе, ладонями скольжу по спине. — Я предлагаю, чтобы я занялся домом. Буду следить, чтобы всё работало. Чтоб было уютно. Ну, и… Жить тут.

— Чтобы спасать от снега?

— Именно, — серьёзно киваю.

— А тебя не смущает, что за окном лето?

— Готовиться нужно ведь заранее. Вдруг завтра выпадет?

Алина сглатывает, и я вижу, как на скулах проступает румянец. Как она дёргается — не для того, чтобы уйти, а наоборот — ближе.

Поднимаюсь чуть, обхватываю её лицо ладонями, прижимаю к себе. Целую — мягко, уверенно, со всей той любовью, что накапливалась месяцами.

— Я знаю, — шепчу между поцелуями. — Что нельзя всё быстро. Что надо шаг за шагом. Но я хочу. Хочу быть рядом. Хочу, чтобы ты просыпалась со мной. Чтобы Лиза была под боком. Чтобы дети приходили с улицы и кричали с порога. Хочу, чтобы ты ворчала, когда я не убрал ботинки. Чтобы махала рукой, когда я опять забуду купить молоко.

Я целую её снова, уткнувшись в щёку, в шею, в кожу, которую могу, наконец, трогать без страха потерять.

— Я люблю тебя, — выдыхаю. — И хочу, чтобы это «вместе» было не по расписанию. А по жизни.

Алина смотрит на меня, и я вижу — сомнения есть. Но и тепло тоже.

Она хочет этого так же сильно, как я. Просто ей нужно чуть больше времени. А я дам. Я подожду. Только пусть будет шанс.

А пока — просто держу её. Прижимаю крепче. И не даю отстраниться.

Никогда больше.

— А если я не пущу? — прищуривается. Легко, со смехом. Не отказывает. Дразнит. — Что тогда делать будешь?

— Хм, — якобы задумываюсь. — У меня и план Б есть. Построю ещё один дом. Прямо по соседству. Буду приходить за солью. Или печеньем. Или в душ, если воду отключат. А то и без повода.

— Ты с ума сошёл! Ещё один ремонт я не переживу! Даже ради тебя. Даже ради душа!

Я обхватываю её ладони своими, тяну ближе, прижимаю ко мне, засовывая нос в её волосы.

— Хорошо. Значит, останусь в этом доме. Если ты не против.

Она замолкает. И я слышу только её дыхание. Тёплое, чуть сбивчивое.

Пальцы сжимают мои руки, и в этом прикосновении — всё. Ответ. Мы не говорим прямо.

— Если ты опять начнёшь оставлять носки под диваном, я тебя выгоню, — бурчит она, утыкаясь в плечо.

— Буду хранить их в сейфе, под кодом. Всё, что угодно, лишь бы жить с тобой.

Она тихо смеётся. И этот смех звучит как обещание.

Так я и переезжаю. Без чемоданов. Без речи. Просто остаюсь. Мы больше не ставим границы, не оговариваем временных условий.

Переезд проходит спокойнее, чем я ожидаю. Без истерик, без возни. Оля открыто радуется, Костя… Просто кивает.

Я знаю — он не равнодушный. Подросток, который пока не готов демонстрировать, что ему что-то важно.

И я это уважаю. Не лезу. Не давлю. Внутри теплеет, когда вижу, что он не прячется от меня, не избегает.

Пусть и не подпускает близко. Пока.

Вообще всё теперь — это «пока». На всё нужно время. И я стараюсь это не забывать.

Время — ключевое слово. Плевать, как сильно ты хочешь исправить. Плевать, как громко кричит в груди: «я понял, я всё понял». Жизнь не торопится. Люди — тем более.

Разрушить можно за секунду. Вспышкой. Словом. Ошибкой.

А вот собирать потом — это как руками по осколкам. Каждый шаг — осторожный. Каждый взгляд — с опаской.

Но отступать не хочется.

Каждый вечер я возвращаюсь в дом, где пахнет кофе, детским лосьоном и её кожей.

Где Оля спорит с Костиком, где Лизонька тянет руки к моему носу. Где Алина — моя. Опять. Уже всерьёз. Навсегда.

Предложение руки и сердца я делаю в самый неподходящий момент.

Крики в зале раздаются, будто оглушительный гул. Где-то сбоку орут дети, свистят, кто-то машет флагами.

И всё это — фоном, далеко и тускло, потому что мой взгляд прикован к рингу.

Костик там. В шлеме, перчатках, сосредоточенный, чуть поджав губы. Напротив него — паренёк, не слабее.

Быстрый, резкий. Уже пару раз хорошо попал. Но Костя держится. Сдержанно, грамотно. Не лезет с шашкой. Двигается чётко, почти хищно.

И я не дышу. Сижу, пальцы вцеплены в край скамьи, ногти вдавлены в ладонь.

Оля рядом на ушах стоит — то подскакивает, то визжит, то кричит: «Давай! Ещё!» — и машет руками так, будто этим сможет придать брату ускорение.

Алина сидит справа. Прижата к сиденью. Глаза напряжённые, губы сжаты. Я чувствую, как она волнуется, хоть и делает вид, что спокойна.

В ринге соперник Кости делает выпад, и я внутренне взрываюсь: «Назад, назад!» — но вслух ничего не кричу. Сын сам знает.

Он уворачивается. Ответный удар — точно в корпус. Соперник пошатывается. Костя на секунду зависает, будто решает — добивать или выждать.

И правильно делает: не суетится. И потом, в нужный момент — апперкот. Чётко, грамотно.

Судья разводит руки. Победа. Моя грудь будто разрывается. Я вскакиваю, как подброшенный.

Да! Мой сын! Мальчишка, которого я когда-то держал на руках, а теперь — вот он. Сила, характер, умение. Всё, за что я боролся, за что переживал — окупилось.

Оля орёт от восторга, хлопает в ладоши. Алина поднимается медленно, будто не верит.

Растрёпанная, взволнованная, счастливая. Щёки пылают. Глаза блестят. Волосы чуть растрёпаны, выбились из причёски, и она сдувает прядку со лба, засмеявшись.

Такая живая, настоящая. Я не могу оторваться.

В этот момент понимаю — не могу больше ждать. Это будет неидеально. Не с кольцом, не в ресторане, не с музыкой и свечами. Но это будет — правильно.

Оля визжит от радости, кидается пробираться сквозь людей, уже орёт Костику, чтобы тот посмотрел на неё.

А я поворачиваюсь к Алине. Тяну её к себе, прижимаю ближе.

— Выходи за меня, — говорю негромко, но чётко. — Я не придумал идеальных слов, не спрятал кольцо в десерт и не позвал оркестр. Но это не потому, что ты не заслуживаешь. А потому что я не хочу ждать больше ни секунды.

Алина замирает, моргает, смотрит на меня, будто не уверена, правильно ли расслышала. А я продолжаю.

— Я хочу видеть тебя вот такой всю жизнь. Взволнованной, смеющейся, счастливой. Хочу, чтобы ты каждый день знала, что тебе есть на кого опереться. Что я рядом. Не бывший муж. А настоящий.

Алина выдыхает, улыбается, и на глазах выступают слёзы. Глупо, по-дурацки, но я сам чуть не срываюсь. Потому что в этот момент весь наш путь, весь этот чёртов ад — стоит того.

Она кивает. Без слов. Просто тянется ко мне, обнимает за шею, прячет лицо в плечо. А я сжимаю её в объятиях, как будто клянусь — никогда больше не отпущу.

Хочу крикнуть об этом на весь зал. Но сдерживаюсь. Это Костин день. Его праздник. И пусть всё остальное подождёт.

А пока — я стою с любимой женщиной на руках и смотрю, как наш сын празднует свою первую победу. И знаю: это только начало.

Свадьба у нас выходит скромной, только для своих. Но тёплой, искренней.

Заново. Вторая. Последняя.