Ая Кучер – Предатель. Право на измену (страница 105)

Я тут же объясняю, где найти новый прорезыватель. Плюс нескольких детей в том, что ко всему уже готовишься заранее.

Хотя Лизонька быстрее всех себе первый зубик организовала.

Я знаю это процедуру, понимаю, но всё равно спешу домой. Быстро добираюсь.

Щёлкает замок — и я тут же слышу знакомый, надсадный плач.

— Малышка…

Выдыхаю я, бросая сумку на тумбочку и стремительно разуваясь. Няня встречает меня в коридоре с извиняющейся улыбкой.

Лизонька у неё на руках, раскрасневшаяся, с капельками слёз на щеках.

Я быстро мою руки и забираю дочь. Прижимаю к себе, глажу по спинке. Горяченькая, вспотевшая. Лоб влажный, губы приоткрыты, щёки пылают.

— Всё хорошо, малышка. Мамочка рядом, — шепчу, покачивая её.

Я отпускаю няню. Дальше я сама. Достаю охлаждённый прорезыватель из холодильника.

— Вот, котёнок. Это станет твоей любимой игрушкой.

Лизонька капризничает, но тянется дёснами к прорезывателю. Всё ещё плачет, но меньше.

Хнычет, сучит ножками, хватается за мой палец. Сердце сжимается — больно смотреть, как она страдает.

Я кружу по квартире, прижимая дочь к себе. То на ручках, то на груди. То пою, то просто шепчу, касаюсь щёки губами.

Ненавижу это бессилие, когда ничего особо не можешь сделать. Только ждать.

Звонит телефон.

— Да? — отвечаю на автопилоте, прижимая дочку к плечу.

— Ты дома? — узнаю голос Руслана.

— Да. Что-то случилось?

— Я везу Олю, а она ключи забыла. Костик с друзьями, на звонки не отвечает.

— Конечно. Пусть поднимается.

— А… А это что за плач?

— Лиза. Похоже, зуб лезет. Первый. Всё красное, опухшее. Плачет почти без остановки.

— Тебе что-то нужно?

— Да. Если будешь мимо аптеки... Гель для дёсен. Успокаивающий. Любой, который разрешён с четырёх месяцев. И ромашковый крем, если есть.

— Понял. Привезу.

И я снова остаюсь в квартире, кружась с малышкой, как в замкнутом круге.

Мокрая от слёз дочка дрожит у меня на груди, а я глажу её волосы и чувствую, как сердце стучит в унисон с её.

Звонок в дверь заставляет меня чуть вздрогнуть. Лизонька набирает побольше воздуха, взрывается криком.

Открываю — и вижу только Руслана. Без старшей дочери.

— А где Оля?

— У подруги, — усмехается он. — Я довёз, и она тут же ускакала. Я теперь в качестве такси. И курьерской доставки.

Он поднимает руку и показывает маленький пакет из аптеки. Я хмыкаю, отступаю назад.

— Проходи. Спасибо тебе.

Руслан заходит, кладёт пакет на тумбу. Вытаскивает гель и ромашковый крем, ставит всё аккуратно в ряд.

— Не против, если я помогу? — спрашивает он, осматриваясь. — Обновлю знания о том, как с этим адом справляться.

— Решил восполнить пробел в страданиях?

— Да, возобновить ощущения. А то, понимаешь, скучал, — серьёзно кивает он. — Люблю, когда по мне орут с пронзительностью чайника.

Лизонька у нас щедрая. Раз папа любит — то надо выполнять. Едва отдышавшись, начинает новый круг плача.

Я скашиваю взгляд на Руслана, строю гримасу.

— Это ты любишь, да? — усмехаюсь. — Ну ты и извращенец.

Руслан расправляет плечи, делая вид, что горд собой. Я прыскаю, потому что Аксёнова смутить сложно.

Мы возимся с Лизонькой. Сначала я качаю её на руках, потом передаю Руслану. После он снова мне.

Даём друг другу паузу, чтобы барабанные перепонки не лопнули с непривычки.

Постепенно малышка затихает. Устало сопит. То ли просто не может больше плакать. То ли гель начинает действовать.

Руслан продолжает покачивать её на руках, пока дочь не начинает медленно засыпать.

Я в это время иду ставить чайник. Делаю нам чай. А когда возвращаюсь — Руслан как раз укладывает дочь в кровать.

Я опускаю поднос на стол. Усаживаюсь на диван. Не хочу далеко отходить.

Сон сейчас у малышки будет чуткий. И лучше вовремя покачать и утешить, чтобы не проснулась окончательно.

Я поджимаю ноги под себя, утыкаюсь в подушку, чашка греет ладони. Мужчина усаживается рядом.

Мы столько раз сидели здесь, на этом самом диване. После рабочих дней, после ужинов, после ссор.

Но тогда это было… Иначе. Тогда я знала, как положить голову ему на плечо. Тогда я не считала каждую секунду молчания, не ловила взгляд, не боялась собственных чувств.

Эта квартира помнит нас другими. Смеющимися. Злыми. Уставшими.

Влюблёнными.

Руслан двигается едва-едва. Так, что не скажешь наверняка — случайно ли. Но я чувствую.

Его локоть касается подушки возле меня, а пальцы скользят вдоль спинки дивана. Медленно, ненавязчиво. Но достаточно близко, чтобы меня накрыло.

Я чувствую, как в груди закручивается тугой узел. Кожа становится горячее. Внутри — дрожь. Настороженность, напряжение. Жадное, липкое ожидание.

Руслан рядом.

Рядом и смотрит. Так, как умеет только он. Слегка прищуренные глаза, в уголках которых прячется ирония, но в глубине — желание. Открытое, тяжёлое.

Взгляд мужчины скользит по моим губам, по ключицам. Возвращается к глазам.

Я поджимаю губы, делаю глубокий вдох. Медленно, чтобы не сорваться:

— Я понимаю, что ты делаешь.

— Да? — Руслан не отводит взгляда. Бровь едва ползёт вверх. — Точно?

— Ты пытаешься меня вернуть.

— Попался.