Аврора Джейсон – Ведьма не для змея (страница 6)

К утру пришла стража. Меня вытащили из камеры и повели по длинным коридорам тюрьмы. Куда меня ведут? Что меня ждет? Я не знала, но была готова ко всему. Я должна быть сильной. Ради Райнрада.

Зал, в который меня привели, оборвал все надежды. Это был зал суда, и моим судьей был Райнрад.

Сердце оборвалось. Я не верила своим глазам. Райнрад стоял за судейским столом в строгом одеянии, его лицо было непроницаемым и чужим. Глаза, когда-то полные тепла и надежды, смотрели на меня с ледяным презрением. Он был моим судьей. Он должен был защищать меня, а не осуждать.

– Приведите обвиняемую, – произнес Райнрад, его голос звучал холодно и твердо, словно удар клинка.

Я почувствовала, как почва уходит из-под ног. В чем я виновата? Почему он так со мной? Вопросы терзали мой разум, но не находили ответа. Я смотрела на него, пытаясь разглядеть хоть искру прежнего Райнрада, но видела лишь безжалостного судью, готового вынести мне приговор.

Обвинения звучали одно за другим, как удары плети. Меня обвиняли в колдовстве, в предательстве, в использовании магии во зло. Все это была ложь, не имеющая ничего общего с правдой. Но кто поверит мне, когда против меня свидетельствует сам Райнрад? Я пыталась возражать, оправдываться, но мои слова тонули в гуле голосов, полных ненависти и презрения.

Приговор прозвучал, как гром среди ясного неба. Виновна. Мое сердце разбилось на тысячи осколков. Все кончено. Райнрад отвернулся от меня, не произнеся ни слова. В этот момент я поняла, что потеряла все: надежду, свободу, любовь. Но даже в этот мрачный час, когда смерть стояла у порога, я знала, что должна сохранить свою правду. Ради себя. Ради Райнрада, которого когда-то знала.

– Это неправда, Райнрад!

Последний крик сорвался с моих уст. Последний взгляд был брошен на любимого, что стал чужим.

Я думала, меня приговорят к смерти. Сейчас это, казалось бы, более подходящим избавлением от моих страданий. Но нет, мне сделали хуже. Заперли в темнице, съедаемой собственными мыслями и страданиями.

Ночи сливались с днями в одно беспросветное марево, теряя счет и очертания. Я перестала различать рассвет и закат, живя в вечном полумраке отчаяния. Кормили меня объедками, бросая жалкие остатки, словно бездомной псине. Но я не жаловалась, не позволяла себе сломаться. Пусть тело изнывает в неволе, дух оставался непоколебим. Я выживу вопреки всему, вопреки Райнраду.

Сырые каменные стены, словно надгробные плиты, нависали со всех сторон, сковывая ледяным дыханием. Холод проникал не просто под кожу – он въедался в кости, пропитывал кровь, отзываясь тупой болью в каждом суставе. Вонь плесени и затхлости, тошнотворная и густая, казалось, вросла в саму плоть. Я сидела на грязном, шершавом полу, обхватив дрожащие колени руками, тщетно пытаясь удержать ускользающее тепло. Время здесь потеряло всякий смысл, растягиваясь в бесконечную, мучительную пытку. Воспоминания, словно острые осколки разбитого зеркала, безжалостно вонзались в самое сердце. Райнрад… Как мог он обрушить на меня этот кошмар? Ожидание растворилось в пепле, но где-то в глубине души теплилась слабая, как мерцающая свеча на ветру, надежда на его возвращение, на объяснение, которое залечило бы раны. Я была готова молить о прощении за грехи, которых не совершала, лишь бы услышать его голос. Но двери моей темницы стояли незыблемо, словно на них лежала печать вечности, которую не сломить ни слезами, ни мольбами.

Однажды, когда стражник, обычно угрюмый и непроницаемый, принес мне скудную порцию ужина, я уловила в его взгляде что-то неуловимое – тень сочувствия, проблеск сожаления? Он молча положил на пол черствый хлеб и мутную воду, а затем, опасливо оглянувшись, склонился ко мне и прошептал одними губами: «Я верю вам». Эти простые слова, как крошечный луч света, пронзили густую тьму моего отчаяния, даря надежду, хрупкую и зыбкую, но такую необходимую.

Он рассказал мне тихим, приглушенным голосом, что Райнрад ведет себя странно, что после суда он стал еще более замкнутым и мрачным, словно тень самого себя. Что многие в замке сомневаются в справедливости его решения, но боятся высказать свои опасения вслух.

Но что бы он сейчас ни говорил, это уже не имеет значения. Слишком поздно…

Я провалила свой этап исцеления, повелась на лживую любовь нага. Теперь гнию в темнице за преступления, которых не совершала. Даже если меня выпустят, меня выгонят из клана с позором. Я знаю, что меня ждет. Изгнание. Позор. Наверное, смерть. Никто не захочет иметь дело с отверженной, с той, кто связалась с нагом. Я останусь одна. Но я постараюсь выжить. Может быть, когда-нибудь я смогу доказать свою невиновность. Может быть, когда-нибудь справедливость восторжествует. А пока… пока я буду ждать. Ждать и надеяться. Даже в этой кромешной тьме.

Я случайно вспоминаю его. Его голос, его прикосновения, его сладкие обещания. Как я могла быть такой слепой? Как могла поверить в его ложь? И я… я отдала ему своё сердце.

Время истончилось, потеряло очертания, месяцы безжалостно тянулись, обращаясь в беспросветные годы.

Я начала строить планы, плести паутину возможностей, чтобы выбраться из этой зловонной ямы. Нужно было дождаться подходящего момента, использовать любую оплошность стражи, любую щель в броне равнодушия Райнрада.

Жажда свободы – вот что держало меня на плаву долгие годы заточения. Ненависть к Райнраду давно угасла, потеряв всякий смысл. Я была молода и наивна, но теперь… Годы заточения превратили боль в силу.

Физически я была жива, дышала, чувствовала вкус затхлой воды и хруст черствого хлеба в зубах. Но моя жизнь, моя настоящая жизнь, осталась там, за стенами этой темницы, в цветущих садах моей памяти.

Первые годы я сопротивлялась, кричала, царапала стены, молила о пощаде. Я ждала чуда, надеялась, что мои союзники не забыли меня и скоро явятся, чтобы освободить. Но дни шли за днями, месяцы за месяцами, и надежда тихо угасала, как догорающая свеча в пустом склепе.

Я училась ждать. Терпение стало моим союзником. Я ждала своего часа. И я знала, что он обязательно придёт. Потому что свобода – это не просто слово. Это огонь, который горит в моём сердце, и я не дам ему погаснуть.

Это был обычный день, ничем не отличимый от тех предыдущих за десять лет заточения. Каково было моё удивление, когда дверь камеры открыли и вошёл тот, кого я, казалось, забыла даже в лицо. Тот, кто предал мою любовь и моё доверие. Райнрад.

Его лицо осунулось, в глазах читалась усталость, а седина пробивалась сквозь когда-то гордые тёмные волосы. Он больше не был тем дерзким юношей, которого я когда-то любила. Но что привело его сюда после стольких лет молчания? Неужели угрызения совести или, что ещё хуже, новая пытка?

Я молча смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Волна ненависти и боли, смешанная с остатками былой привязанности, давно угасла, дав место смирению. Это как смотреть на сломанную дорогую вещь, когда-то любимую, но теперь бесполезную, и вспоминать счастливые моменты, связанные с ней, было бесполезно.

– Санрая, – произнёс он охрипшим голосом.

Зачем он пришёл? Просить прощения? После всего, что случилось? После того, как он отобрал у меня свободу? После того, как он оставил меня гнить в этой дыре, позабытой богами? Годы потерянной жизни? Угасшую молодость? Пустоту в сердце, которая теперь зияла, как вечная рана?

Смех застрял у меня в горле. Я уже начала забывать, как звучит моё имя в чужих устах.

– Зачем ты здесь, Райнрад? – наконец выдохнула я, силясь придать голосу твёрдость, но в ответ услышала лишь хриплый шепот, сорвавшийся с искусанных губ. – Пришёл убедиться, что сломил меня окончательно? Насладиться видом руин Санрайи, погребённых под пеплом твоего предательства?

Он опустил взгляд, и я заметила, как судорожно дрожат побелевшие пальцы его рук. Неужели он действительно познал вкус раскаяния? Или это всего лишь тщательно срежиссированный спектакль, призванный усыпить мою бдительность?

– Сними проклятие с моего рода, Санрая, – в его голосе не было мольбы, лишь надменный приказ, словно я всё ещё была обязана исполнять его волю.

– Проклятие? – переспросила я, и в голосе прозвучала неприкрытая, ядовитая ирония. – Ты просишь снять проклятие после того, как сам, с наслаждением, втоптал меня в грязь, обвинив в этом самом проклятии? Забавно. Попроси кого-нибудь ещё.

Он был мне невыносимо противен, как гнойная рана на сердце.

– Кроме тебя, никто не сможет. Это единственная надежда.

– Нет, – отрезала я, словно захлопнула дверь перед самым его лицом.

Я отвернулась, делая вид, что меня занимают вещи куда более важные, чем его жалкое присутствие. За спиной послышалось тихое рычание, словно зверь забился в клетке. Хрустнули костяшки его пальцев, а змеиный хвост яростно отбивал нервный, угрожающий ритм по каменному полу.

Несмотря на внешнюю неприступность, внутри меня бушевал ураган. Каждое слово Райнрада было словно удар плети, сдирающий старую, едва затянувшуюся корку с ран. Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, обжигая щёки, а в груди нарастает удушающая, клокочущая волна ненависти.

– Мой род страдает из-за проклятия, Санрая. Засуха выжгла земли, болезни косят людей, смерть собирает кровавую жатву…

Я горько усмехнулась. Вот оно что. Ему нужна не моя помощь, не мое сочувствие, а моя сила. Он приполз сюда униженный и сломленный лишь потому, что его драгоценному роду грозит неминуемая гибель. Какая отвратительная ирония! Он, презиравший меня, теперь вынужден просить помощи у той, которую когда-то с презрением отверг.