Авина Сент-Грейвс – Скорпион (страница 5)

Он крякает от удара, слегка сгибаясь, и тянется к моей ноге, которую я почти не чувствую из-за повреждённого нерва. Мне удаётся вырваться и слабо ударить каблуком по внутренней стороне его ноги, чуть выше колена. Он пошатывается, и я подпрыгиваю на здоровой ноге, чтобы ударить ребром ладони по его носу.

Толпа беснуется, когда его голова запрокидывается, а кровь брызгает из сломанного носа. Но торжество длится недолго — его кулаки отбрасывают мои руки в сторону и бьют в челюсть.

Ноги подкашиваются, грозя отправить меня на пол. Несмотря на боль, я удерживаюсь. По щеке растекается жар. Язык ощущает вкус крови.

Соврала бы, если б сказала, что нет ничего прекраснее внешней боли. Она освобождает и разрушает. Приземляет и сбрасывает в пропасть.

Я не успеваю заметить второй удар, пока воздух не вырывается из лёгких, и я не складываюсь пополам.

Вот что бывает, когда я не вытаскиваю свою задницу из постели: слабею. Хуже того — становлюсь медленной. Те, с кем я служила, пришли бы в ужас, увидев, во что я превратилась.

Я бью кулаками по его уху, едва уклоняясь от следующей атаки, уворачиваясь снова и снова, пока не вгоняю локоть в его рёбра. Удар Брона приходится прямо в рот. Кровь брызгает из разбитой губы, я сдерживаю крик, разворачиваясь на больной ноге и нанося ещё один жалкий удар в бок.

Мы обмениваемся ударами несколько минут, я больше уклоняюсь, чем атакую. Но каждое моё действие злит его всё сильнее, а его удары причиняют всё больше вреда. Кровь смешивается с потом, стекая по его лбу и торсу розовыми ручьями. Если бы не нога, я бы запрыгнула на него и повалила на пол, а потом вывихнула плечо или сломала локоть.

На долю секунды мне кажется, что я встречаюсь взглядом с парой ярко-зелёных глаз. Матис. Но видение исчезает, когда Брон бьёт меня в рёбра.

Боже, не надо было возвращаться в этот город. Я знала, что он ударит по психике, но всё равно приехала. Я не хочу быть здесь, среди призраков прошлого, но и не могла оставаться в Калифорнии, видя Гаю в каждом углу.

Сокращая дистанцию, я поднимаю колено, чтобы вогнать его ему в живот, но он обхватывает меня, поднимает и швыряет на бетон. Боль пронзает каждую кость, а в черепе раздаётся тошнотворный хруст от удара.

Удар в щёку рассыпает белые точки перед глазами, размывая его злобное лицо, когда следующий удар приходится в бровь. Толстые пальцы сжимают горло, перекрывая кислород. Белые точки сменяются чёрными, лёгкие горят, будто я лежу на дне океана. Я пытаюсь разжать его хватку, выкручиваю запястья, царапаю кожу, сбрасываю его вес. Ничего не работает.

На этот раз звон в ушах — не тот, что я слышала, когда лежала беспомощная и смотрела, как умирают друзья. Потому что теперь он звучит, как мелодия. Зов из потустороннего, манящий шагнуть за край и погрузиться во тьму.

Говорят, время лечит все раны. Что с каждым днём боль от потери любимых будет слабеть. Но я не хочу времени. Я отказываюсь ждать, когда станет чуть менее больно, когда слёзы будут жечь чуть слабее. Я хочу выбить из себя все эмоции, пока не перестану чувствовать, и снова стану той, кем сестра могла бы гордиться.

Кто-то назовёт мою зависимость от ринга «болью, которую я могу контролировать».

Я называю это «превращением смерти в оружие».

Я давно заключила мир с жнецом. Он может забрать меня, когда захочет. Если сегодня мой день — я встречу его холодные объятия с распростёртыми руками. Хотя бы умру на ринге, почувствовав себя живой в последний раз.

Так что когда всё становится чёрным — я не сопротивляюсь.

Глава 2

Залак

Воздух врывается в лёгкие резко и болезненно. Я сгибаюсь пополам, задыхаясь, каждый вдох обжигает ушибленное горло. Перекатываюсь на локти, пытаясь унять дрожь в руках и сосредоточиться на дыхании, но даже эта простая задача даётся с трудом. Плюю кровью на пол, уже испачканный свежими алыми каплями, и протираю глаза, чтобы хоть немного прояснить зрение.

Размытый силуэт Эйч-Брона расхаживает по рингу, подняв руки в победном жесте.

Нет. Нет. Блять.

Сдерживая стон, поднимаюсь на ноги и стараюсь не хромать на этом позорном пути к раздевалке. Но все видят. Видят, как я едва могу опереться на стопу, почти волоча её по полу. Я чувствую на себе их взгляды — разочарование, злорадство. Но это ничто по сравнению с тем, что ждёт меня в следующие двенадцать часов, если я не раздобуду денег.

Перед глазами красная пелена — то ли от крови, то ли от ярости. Избитое тело кричит, требуя остановиться. Я распахиваю дверь раздевалки и вваливаюсь внутрь.

— Блять! — рычу я, шлёпая ладонью по стене. Звук эхом разносится по комнате, а затем я бью кулаком по металлическим шкафчикам.

Нет денег. Нет страховки. Нет чёртового жилья после завтра.

Жалкое зрелище. Прямо как всегда считали мои родители.

Мне плевать, буду ли я ночевать на улице или питаться объедками. Я не поползу к брату за подачкой — он всегда был на их стороне. Теперь Гаи нет, потому что они уговорили её навестить родственников в Индии, и её тело гниёт где-то в Атлантике — вместе с родителями, которым на нас было наплевать, и ещё двумя сотнями пассажиров.

У меня почти ничего нет — большую часть вещей сестры оставила её жена Эми, — так что можно арендовать каморку под хлам и поставить палатку в лесу, пока не придумаю план. Да и жить с кем-то я всё равно не смогу, особенно в таком состоянии. Эми продержится, если я пару недель не буду присылать ей денег.

Я просто чертовски устала. Устала переезжать. Устала так жить.

Срываю полотенце со скамьи, ковыляю к раковине, чтобы намочить его, и пытаюсь стереть кровь с лица. Порезы на лбу и губе не заживают, сочась алым.

Стиснув зубы, прижимаю полотенце ко лбу, ощущая металлический привкус на языке, и роюсь в поисках аптечки. Пластырь, который я налепляю на лоб, моментально пропитывается красным. Нужны швы, но мне не по карману врач.

С разбитой губой дела не лучше. Она пропитывает кусок ткани, который я зажала в зубах. Каждая клетка тела кричит от боли, пока я опускаюсь на скамью, разматываю окровавленные бинты с рук и, шипя, натягиваю худи, кожаную куртку и рюкзак. Пристёгиваю шлем и, бросив последний взгляд на раздевалку, выхожу в коридор, выбирая чёрный ход, чтобы избежать толпы.

Мне бы искать промоутера, чтобы записаться на новый бой, но я не в состоянии выйти на ринг ещё несколько недель. Чёрт, я не в форме уже месяцы — с тех пор как пьяная свалилась с лестницы. И нога с тех пор мстит мне вдвойне.

Едва ощущаю свежий ночной воздух, ковыляя к мотоциклу. Чудо, если я доберусь до квартиры в одном куске. Каждый вдох причиняет боль, и придётся полагаться только на правую ногу. Лучше рискнуть аварией, чем вызывать такси — если бы я вообще могла его оплатить.

Стиснув полотенце зубами, перекидываю ногу через мотоцикл и обмякаю на сиденье, пытаясь отдохнуть от мурашек и боли, сводящей левую стопу.

Двигатель рычит подо мной, и я вздрагиваю, отгоняя вид горящего броневика. Руки дрожат, сжимая руль. Я не позволяя себе думать об изнеможении, выезжаю с парковки и направляюсь к дому. Возможно, в последний раз.

Не помню, как добралась, но вот я здесь — на автопилоте поднимаюсь по лестнице, зажав шлем под мышкой и вцепившись в перила.

Приваливаюсь к стене, уставившись в грязный линолеум, и неестественно высоко поднимаю колено, чтобы не волочить ногу. Зрение расплывается, в голове туман. Кровь сочится из-под пластыря на виске и из разбитой губы.

Когда я в последний раз нормально ела? Хотя бы обезболивающее для ноги осталось?

Чёрт. Мне стоило умереть в том взрыве.

— Сержант Бхатия.

Я резко выпрямляюсь, будто получив удар током. Так меня не называли два с половиной года, и я уверена, что в клубе никто не знает о моём прошлом в армии.

Взгляд фокусируется на мужчине, прислонившемся к двери моей квартиры, и меня накрывает волна эмоций.

Нет. Он не должен был знать, что я вернулась. Тем более — где я живу.

Я всегда думала, что в следующий раз увижу того мальчика, которого бросила, только стоя у его гроба. Но вот он — Матис Халенбек. Ещё красивее, чем в моих воспоминаниях. Время пошло ему на пользу — исчезли детская пухлость и мягкость черт. В зелёных глазах, которые раньше светились любопытством, теперь пустота. Скулы резче, платиновые волосы на пару тонов светлее, чем я помню.

Пустой. Преследуемый.

Как призрак.

Но даже в тусклом свете коридора он прекрасен. Он здесь чужой — в этом дырявом доме, в идеально сидящем костюме тройке и шерстяном пальто.

Один его вид причиняет боль. Я потеряла его и родителей за одну ночь. Затем — сестру и лучшего друга за неделю. Единственный, кто выжил за эти десять лет — он. Хотя, судя по всему, и он с каждым днём теряет хватку.

— Я больше не сержант, — бормочу я сквозь ткань, опуская голову, чтобы он не видел моего избитого лица.

Пытаюсь пройти мимо, но он преграждает путь. Раздражение вспыхивает, и я сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него за то, в чём он не виноват. Я потеряла всё, а его присутствие лишь напоминает, что я подвела каждого, кто мне дорог.

Вытаскиваю тряпку изо рта:

— Что ты здесь делаешь, Матис?

Он долго смотрит на меня, изучая порезы на лице, растрёпанную косу, то, как я берегу ногу. Он впитывает каждую деталь, будто ждал этого момента всю жизнь и теперь не намерен торопиться.