Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев. Том 6 (страница 9)

— Маша была хорошей, — тихо сказала ей Полина. — Я помню, как она смеялась. Громко, на всю округу. Ее смех в госпитале всегда всех подбадривал. Даже самые тяжелые раненые, бывало, улыбались, когда она заходила в палату. Говорили: «Сестрица Маша пришла, значит, не все еще потеряно». Теперь она где-то там, — Полина показала пальцем вверх, в небо, где сквозь дыры в брезенте иногда пробивались лучи весеннего солнца. — И она смотрит на нас оттуда. И улыбается.

— Думаешь, смотрит? Атеисты наши из комсомольского актива говорят, что ничего там нету. Но мне тоже кажется, что что-то есть, — проговорила Валя, и на ее лице впервые за эти дни проступила слабая улыбка.

— Почти уверена, — сказала Полина. — Мне кажется, что моя бабушка смотрит с неба. И твоя, наверное. Они все там. И ждут, когда мы придем. Хоть комсомольцы-атеисты, хоть коммунисты. Все там будем. Но лучше бы не скоро. Нам еще пожить надо, мужиков найти хороших и деток нарожать. Чтобы росли они в мирные годы и не знали, что такое война.

Грузовик тряхнуло на особенно глубокой выбоине, и разговор оборвался. Полину опять потянуло в сон — веки тяжелели, слова путались, мысли теряли связь друг с другом.

— Полина, ты чего, снова спишь? — спросила Валя, заметив, что подруга закрыла глаза и клюет носом. — Так ведь приедем, наверное, уже скоро.

— Устала я, — ответила Полина, отворачиваясь к борту и подтыкая под голову свернутую шинель. — Не выспалась. Не могу спать нормально в последнее время.

— Это все потому, что ты о нем, небось, думаешь, — Валя понизила голос, чтобы не слышали раненые. — Об этом своем майоре. О Коле Епифанове. Когда ты задремала, опять имя его повторяла. Я слышала. Даже во сне ты от него не отстаешь.

Полина промолчала. Она и вправду думала о Николае и никак не могла отогнать от себя мысли о нем. Он снился ей каждую ночь — то живой, улыбающийся, поющий какие-то странные песни, которых она никогда раньше не слышала, то мертвый, с пробитой головой, лежащий в снегу. И она в этих снах пыталась перевязать его, но бинты пропитывались кровью мгновенно, а он смотрел на нее стеклянными глазами и шептал: «Поздно, Полина. Ты опоздала».

— Он меня не любит, — сказала она, не открывая глаз. — У него есть Клавдия.

— Ну и что? — Валя нахмурилась, и в ее голосе зазвучали старые, еще довоенные нотки — те, с которыми девчонки в общежитии обсуждали парней, когда война казалась чем-то далеким и нереальным. — Война всех перемешает. Может, еще и перебежит он обратно к тебе. Мужики, они такие — туда-сюда. Сегодня одна, завтра другая. Дай только волю.

— Нет, — Полина покачала головой, не открывая глаз. — Не перебежит. Он не из таких. Я опоздала. Или не успела. Неважно. Главное, что его сердце теперь занято. И не мной.

— А ты борись, — посоветовала Валя, поправляя шинель на раненом, который застонал во сне. — Пока не поздно. Пока живые.

— Нет. Не буду, — Полина наконец открыла глаза и посмотрела на Валю с такой усталой мудростью, которая не вязалась с ее молодым, еще по-девичьи мягким лицом. — Не буду я бороться. Война — не место для бабьих дрязг. А если он меня не выбрал, значит, не судьба. Я лучше порадуюсь за Клавдию. Она хорошая девушка. Сильная. И она его достойна. Имеет она право на его любовь.

Валя хотела что-то возразить, но в этот момент грузовик дернулся, затормозил, и из кабины высунулся водитель, молодой деревенский парень в замасленной телогрейке.

— Приехали! Калугово! Привал!

Полина спрыгнула с подножки, едва не подвернув ногу спросонья, огляделась. У крыльца почтовой станции стояла походная кухня, пахло кашей и тушенкой. Бойцы отряда Ловца уже грузили вещи в другие машины — им тоже предстоял долгий путь на восток.

И она сразу увидела его. Ловец стоял у крыльца с картой в руках, развернутой на сумке-планшете. А рядом с ним находились Угрюмов и Жабо. Все трое о чем-то спорили, показывая пальцами то на бумагу, то на машины. Ловец был небрит, под глазами залегли тени, явно очень устал. Но держался он прямо, как струна, и голос его, хоть и негромкий, звучал твердо.

Полина замерла на мгновение, вдохнула поглубже, словно перед прыжком в ледяную воду. Потом шагнула вперед — и тут заметила Клавдию. Она стояла подальше у стены, в руках держала санитарную сумку, набитую до краев, и что-то проверяла в ней. Подняв взгляд на приехавшие грузовики, она увидела Полину. Их взгляды встретились. В глазах Клавдии мелькнуло что-то — не страх, не злость, а скорее усталая обреченность.

Полина словно бы услышала ее мысли: «Ну вот, опять явилась, не запылилась, когда не просят. И смотрит на него так, словно он ее собственность. А он не ее. И не мой. Он сам по себе».

Полина ответила таким же взглядом из-под бровей: «Я не враг тебе. Но и подругой не буду. Слишком многое нас разделяет. И дело не только в нем».

— Опять приехала, значит, к нам, — сказала Клавдия, когда Полина подошла ближе. Голос у Клавдии был ровным, без вызова, но в нем чувствовалась скрытая пружина. — А говорила, что в партизанском госпитале остаешься.

— Так я и осталась, — ответила Полина, тоже стараясь говорить спокойно. — Но госпиталь эвакуируют. И меня вместе с ним. Не я решаю.

— Понятно, — Клавдия отвернулась, начала проверять содержимое своей сумки еще раз с той тщательностью, которая бывает у людей, когда им нужно чем-то занять руки, чтобы не сказать лишнего. Внутри у нее все кипело, но она держала себя в руках — на войне женщины быстро учатся контролировать эмоции, иначе убьют, если станешь истерить в неподходящий момент.

Потому она проговорила спокойно:

— И долго вы на этот раз с нами пробудете?

Полина ответила честно:

— Не знаю. Начальство сказало только, что уезжаем в тыл.

— Мы тоже туда выдвигаемся, — Клавдия повернулась к Полине. Она хотела добавить что-то еще — может быть, резкое, может быть, обидное, — но передумала. Вместо этого она просто посмотрела на Полину долгим взглядом, в котором были и горечь, и усталость, и, — странное дело, — капля сочувствия.

— Только прошу: не лезь к нему! — все-таки сказала Клавдия негромко, но твердо. — У нас и так война. Убить могут в любой момент хоть меня, хоть тебя, хоть его. После войны выяснять отношения будем. Если доживем.

— Я и не лезу, — тихо сказала Полина. В ее голосе прозвучала такая обреченность, что Клавдия на мгновение почувствовала себя не победительницей, а палачом. — И он ко мне не идет. Не хочет. Я это уже поняла. Ты победила, Клава. Радуйся.

— Нечему пока радоваться, — ответила Клавдия, и на этот раз в ее голосе не было торжества. — Я же говорю, что его могут убить завтра. Или меня. Или тебя. Тогда все наши бабьи распри прахом пойдут. Потому я тебе и говорю: не лезь. Не трать время на то, что не имеет смысла.

Разговор прервал сам Ловец, который внезапно подошел к женщинам вместе со своей овчаркой. Афганец шел за хозяином, как тень — бесшумно. Пес смотрел внимательно своими умными, почти человеческими глазами, которые, казалось, понимали каждое слово. Пес ткнулся носом в руку Полины, лизнул пальцы, потом отошел и сел у ног Ловца.

— Полина, ты тоже с нами? — спросил Ловец. В голосе его не чувствовалось былой радости от встречи с ней — только усталая констатация факта. И еще — тревога. Он смотрел на ее изможденное лицо, на синяки под глазами, на осунувшиеся плечи, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на вину.

— Да, дальше с вами, так получается, — ответила она. — Мне приказали сопровождать раненых в эвакуацию.

— Хорошо, — Ловец перевел взгляд на Клавдию. — Клава, поможешь ей устроиться на небольшой отдых с перекусом? Время еще есть. Отправимся через час. Пусть Полина поест и поспит хоть немного. Вид у нее неважный.

Клавдия кивнула, взяла Полину за локоть, — не грубо, но и не ласково, скорее деловито, — и повела в свой временный медпункт. Там был и отдельный закуток, отгороженный простыней, где стояли две койки для медперсонала, и хорошая печка-буржуйка, накаленная докрасна, и даже горячая вода, согретая загодя для раненых в водонагревательном котле-титане, оставшемся от немцев, потому что у оккупантов в этом помещении тоже размещался маленький лазарет на четыре койки. Но сейчас раненых здесь не было, — их уже вынесли наружу, чтобы грузить в машины, и в медпункте царила непривычная тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печке.

— Вот, поешь теплую кашу. Там, в котелке на буржуйке, — сказала Клавдия, указывая на чугунок, прикрытый чистой тряпицей. — И поспи хотя бы полчасика. Я разбужу. Не беспокойся.

Полина так устала от тряски в кузове грузовика, от бессонных ночей, от постоянного напряжения, что не стала спорить. Она даже не почувствовала никакого подвоха на этот раз в голосе Клавдии. Последовав ее совету, она отломила кусок хлеба, зачерпнула ложкой кашу, прожевала машинально, не чувствуя вкуса, потом прилегла на койку, укрылась старым одеялом, прожженным папиросами в разных местах, и провалилась в сон мгновенно, как будто кто-то выключил свет.

Ей снилось поле. Бесконечное желтое пшеничное поле. И она бежала по нему босиком, и ветер трепал ее волосы, и солнце светило так ярко, что приходилось щуриться. А впереди стоял Ловец — без оружия, без формы, в простой рубахе. И он улыбался. А она бежала к нему, но поле становилось все шире, а он — все дальше. И голос его, еще недавно такой близкий, теперь был едва слышен: