Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев. Том 6 (страница 10)

— Полина… Полина, просыпайся…

— Полина, вставай! — голос Клавдии был резким, как удар плетью. — Через десять минут отправляемся!

Полина открыла глаза. Комнатка медпункта, тусклый свет керосиновой лампы, запах карболки и махорки. Клавдия стояла над ней, держала в руках какие-то бумажные листы.

— Пока ты спала, всех уже по-другому пересадили, — сказала Клава без предисловий. — По новым спискам. Так что садись во второй санитарный грузовик. Там место есть. И еще: нас предупредили, что в пути на колонну могут напасть. Немцы, говорят, вдоль шоссе не успокоились. Потому запомни: если начнется стрельба, не высовывайся. Твое дело — раненые. Воевать тут есть кому. Весь отряд Ловца будет сопровождать санитарный обоз. Защитят нас, если что.

— Воевать и я тоже умею, если надо, — ответила Полина, опустив глаза. В ее голосе не было бравады, только спокойная уверенность. — И не хуже тебя.

Клавдия усмехнулась — не зло, а скорее устало, как усмехаются люди, которые видели слишком много смерти и перестали удивляться чужой храбрости.

— Лучше бы не пришлось, — сказала она. — Война — не кино. Тут за каждую пойманную пулю потом расплачиваешься здоровьем.

Клавдия развернулась и пошла прочь, к выходу, где уже слышались завывания моторов и громкие голоса командиров, отдающих последние распоряжения перед отправкой. Полина осталась одна. Она посидела на койке, растирая лицо ладонями, прогоняя остатки сна, потом встала, поправила санитарную сумку, накинула шинель — и вышла в начинающиеся сумерки.

Глава 6

На самолете их доставили на ближайший полевой аэродром. Пилотировал «Тетушку-Ю», — трехмоторный «Ju.52», —очень опытный экипаж, работавший до этого на снабжении немецкой группировки, оказавшейся в котле под Демянском. Эти умели летать по приборам даже при плотной облачности. Но теперь их, летчиков транспортной авиации, перебросили на другое направление, потому что немецкому командованию приходилось устраивать воздушный мост еще и для 12-го и 13-го армейских корпусов, попавших в котел под Юхновым.

Транспортник, оборудованный лыжами, успешно сел на заснеженное поле, хотя снег уже и начал подтаивать. Группа Зибера быстро выгрузилась. Четырнадцать человек и две собаки. От аэродрома, затерянного в лесах, они шли на лыжах всю ночь. Вся их форма — советское трофейное обмундирование ВДВ, поверх — поношенные маскхалаты, чтобы походить на десантников, которые заблудились, отбились от своих и теперь пробиваются к своим. Каждая деталь была продумана до мелочей: пуговицы, ремни, портупеи — все исключительно советское, с клеймами фабрик. Даже нашивки за ранения на гимнастерках, надетых под десантные куртки, — подлинные, снятые с убитых.

Оружие — тоже только советское: автоматы «ППШ-41» и винтовки «СВТ-40», но не обычные, а с глушителями, изготовленными в оружейных мастерских СД по специальному заказу по описаниям тех немногих немецких солдат, кто видел вооружение группы Ловца и остался жив. Три пулемета «ДП-27», заряженные дисками с трассирующими пулями для ночного боя. Даже пистолеты только «ТТ». Единственное, что было у них с собой из привычной немецкой экипировки — это «цейсовские» бинокли. Но сами по себе они ничего не значили: у многих командиров Красной Армии были такие же, взятые у немцев во время боев в качестве трофеев.

И, разумеется, у всех имелись документы. Самые настоящие. Красноармейские книжки, командирские удостоверения, даже комсомольские и партийные билеты — все изъятое у убитых или пленных, но с новыми фотографиями, на которых люди в советской форме смотрели в объектив с той особенной суровой серьезностью, какая бывает у тех, кто знает, что их снимок может стать последним. А фрагменты печатей на фотографиях были подделаны с особой тщательностью лучшими немецкими специалистами. Распознать подделку можно было лишь под микроскопом, да и то вряд ли, потому что состав и оттенок чернил печати поверх фотографии тоже был воссоздан со всей немецкой педантичностью.

Если кого-то из них убьют и найдут потом мертвым — русским будет трудно доказать, что перед ними труп бойца из эсэсовской элиты, а не самый обычный погибший советский десантник. А возможность гибели они отнюдь не сбрасывали со счетов, понимая, против кого идут. Как бы они ни хорохорились друг перед другом, а пресловутый Ловец внушал страх каждому из них. Даже тем, кто никогда не признался бы в этом вслух, даже тем, кто на спор выпивал пол-литра шнапса залпом и грыз стекло на пари. Страх сидел в них глубокой занозой, и каждый из них надеялся, что если встретит русского диверсанта, имевшего многие зловещие прозвища от призрака до ночного кошмара, лицом к лицу, то не дрогнет. Но никто не был в этом уверен.

Франц Зибер шел первым. Он был подтянут и жилист, словно борзая, привыкшая бежать по следу крупного зверя. Лицо с острыми скулами, тонкими губами и такими светлыми глазами, что в сумерках они казались белыми, как у слепого. Но он не был слепым. Наоборот — Зибер видел то, чего не замечали другие. Он замечал сломанную ветку в двадцати метрах от тропы, примятую прошлогоднюю траву на проплешинах в подтаявшем снегу, царапину на замшелой коре дерева — след от ствола винтовки, висящей за спиной, которой случайно задел препятствие боец, проходивший мимо.

Зибер не носил теплую шапку-ушанку под капюшоном маскхалата, как делали другие, чтобы не отморозить уши в промерзлом лесу. Вместо этого на Зибере красовалась серая вязаная лыжная шапочка, которую он сам снял с убитого русского десантника. Готовясь к этому рейду, он побывал на переднем крае в Песочне, где специально попробовал себя в схватках с советскими десантниками. Там он на практике наблюдал, изучал, запоминал, как они двигаются. На свой страх и риск он тайком пробирался к их расположению. Не для того, чтобы напасть на лагерь. А чтобы посмотреть, как они ведут себя на отдыхе, как лежат в шалашах из еловых лап и снега, как курят в кулак, прикрывая огонек. Как едят. Как справляют нужду — ходят по двое, чтобы один охранял, смотрел по сторонам. Мелочи, из которых складывается портрет врага.

Двоих таких, вышедших по нужде и достаточно отдалившихся от своего лагеря, Зибер тогда зарезал в сумерках. Сначала он перерезал горло тому, который охранял, подкравшись со спины. Потом резко ударил второго, который сидел под деревом со спущенными штанами и тужился, ножом в грудь. И он не успел доделать свои дела. Так и умер с голой задницей. С этого десантника он и снял лыжную шапочку. Зиберу она очень понравилась.

Вязаная шапка пахла чужими грязными волосами и потом, — давним, въевшимся в шерсть запахом, — а Франц суеверно считал, что одежда врага приносит удачу. В Югославии он всегда надевал что-нибудь с убитых партизан перед операцией. И ни разу не провалился. Его люди шептались за спиной, что у гауптштурмфюрера дьявольское везение. Зибер не поправлял их. Пусть думают, что простое везение. Так меньше вопросов. Но он знал, что это вещи мертвецов приносят ему удачу.

И теперь, когда они отправились через заснеженный лес с подтаявшим снегом в сторону Калугово, где в последний раз видели Ловца те из немецких стрелков охранного полка, кому посчастливилось вовремя удрать, просочиться из окружения и доложить в штаб, удача казалась Зиберу особенно важной. Потому что кроме нее полагаться было не на что. Слишком уж трудная охота им предстояла. Слишком опасный зверь ждал охотников впереди на маршруте их охоты.

И Зибер, разумеется, понимал эту опасность лучше других. Но отступать он не собирался. Не потому, что был храбрецом — храбрость не имела к этому никакого отношения. Просто он знал: если он вернется ни с чем, Вальтер Модель не простит. Генерал не любил неудачников. И штурмбанфюрер Карл Хорстер, говорят, обладал взрывным характером. Он только казался спокойным и вальяжным, но, когда впадал в ярость, то расстреливал своих же и за меньшие неудачи. Может и не расстреляет, но карьеру точно испортит. А Зибер слишком ценил свое положение гауптштурмфюрера, чтобы подставляться под гнев собственного начальства.

— Стой, — прошептал он, поднимая кулак.

Отряд замер на краю болота недалеко от Калугинского. Франц опустился на корточки, провел пальцами по снегу, подсветил синим фонариком. Так и есть: следы. Их маршрут пересекала лыжня. Широкая, небрежная — русские не ждали погони, шли вольно, расслабленно, как ходят только дома, на своей территории. И рядом — отпечатки собачьих лап. Крупных лап овчарки. Они прошли в этом месте пару дней назад. Уже после последнего снегопада. Снег вокруг слежался, но края лишь слегка оплавились от таяния — мороз еще держал, погода возле болота пока не баловала теплом.

«Teufelshund, — усмехнулся про себя Зибер. — Дьявольская собака. Это твои следы. Посмотрим, как ты залаешь, когда я сниму с твоего хозяина шкуру. А уже потом и твоя шкура ляжет на пол в моем кабинете».

— Обершарфюрер Беккер, — позвал он тихо, не оборачиваясь.

Из темноты выступил коренастый мужчина с большой овчаркой на поводке по кличке Торн. У Харольда Беккера было лицо крестьянина — широкое, скуластое, с глубокими морщинами вокруг рта, — и глаза бульдога: маленькие, глубоко посаженные, ничего не выражающие. Такие глаза бывают у людей, которые не задают лишних вопросов и выполняют приказы, даже если приказ — расстрелять собственного брата. Он служил с Зибером еще в Польше, прошел с ним Югославию, и за это время Франц ни разу не услышал от него ни жалобы, ни сомнения.