Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев. Том 6 (страница 11)

Идеальный солдат и профессиональный кинолог. Торн, его пес, был таким же — молчаливым, злым, беспощадным. Он брал след мертвой хваткой и не отпускал, даже когда сам истекал кровью. Однажды в Боснии Торн преследовал быстроногого мальчишку, партизанского связного, по горным тропам. Пес догнал его, порвал ему горло, а потом, раненный мальчишкой ножом в бок, дотащил тело обратно по горной тропе до хозяина и положил у его ног. Беккер оказал помощь псу и выходил его. Торн выжил и поправился, но с тех пор немного хромал на левую переднюю лапу. Впрочем, это не мешало ему продолжать службу.

— Я здесь, герр гауптштурмфюрер, — сказал Беккер, и голос его прозвучал глухо, как из бочки.

Зибер кивнул в сторону лыжни:

— Я наткнулся на след. Возьми Ганса Фостера и его пса Хельда. Идите вперед по этой лыжне параллельно основному маршруту. Не по самой тропе — рядом, по целине, чтобы не затоптать следы. Держите дистанцию. И осторожно. Если увидите русских — не стрелять. Только наблюдать. Я должен знать, где они сидят, где спят и где едят. Куда ходят в лес по нужде. И где находится их собака. Важна каждая мелочь. Запоминайте и докладывайте лично мне. Только сами не выдайте себя раньше времени собачьим лаем своих питомцев.

— У наших питомцев намордники. Они не залают без приказа, — успокоил командира Беккер, и в его голосе впервые прозвучала едва заметная гордость. — Торн прошел специальную подготовку. Он тише мыши. А Хельд — тоже. Ганс сам его дрессировал.

— И еще, — Франц понизил голос до шепота, в котором не было сомнений, только холодная уверенность, граничащая с жестокостью. — Если увидите какую-то овчарку, бродящую в лесу — стреляйте сразу. Только через глушители. Я не хочу, чтобы русские услышали выстрелы. Просто убейте эту псину без лишнего шума. Любой ценой. Понятно?

Беккер кивнул, и в его маленьких бульдожьих глазах мелькнуло понимание. Он знал, что значит «любой ценой». Он убивал собак и раньше — в Югославии партизаны использовали овчарок для связи, и Беккеру приходилось отстреливать их, словно бешеных. Это было не трудно. Собаки доверчивы, они подходят к человеку, если он не угрожает. А Беккер умел не угрожать. Он умел быть незаметным, как тень, и ласковым с животными, как добрый хозяин, за секунду до того, как пуля войдет в собачье сердце. Торн, его собственный пес, иногда косился на него с недоумением, когда хозяин гладил чужую овчарку перед тем, как убить ее одним выстрелом. Но Торн, конечно, молчал. Собаки не задают вопросов. И это в них Беккеру всегда нравилось.

Беккер исчез в темноте вместе со своей овчаркой. За ним — еще две тени. Ганс Фостер, рослый блондин с лицом ангела и руками мясника, и его пес Хельд — черный, как уголь, с красными подпалинами вокруг глаз, похожими на ожоги. Хельд был из другой породы — не служебной, а бойцовой, помесь волкодава и овчарки, выведенная в питомниках СС для спецопераций. Он не брал след, как Торн, он сразу кидался на горло. И не отпускал, пока жертва не переставала дышать. Ганс Фостер с помощью своего пса ликвидировал двух партизанских вожаков в Черногории, двух братьев, — сначала Хельд проник в дом, набросился и порвал горло, потом Ганс вошел следом и добил ножом.

В отряде подобрались отменные головорезы. Им нравилась эта работа, потому что все они получали удовольствие от убийств. Зибер знал это и использовал их с холодной расчетливостью. Таких людей не нужно мотивировать обещаниями или угрозами. Им просто показывают очередную жертву и помогают к ней добраться.

Франц остался на месте, присев на корточки у старой корявой сосны, корни которой уходили в болотную жижу, пока еще достаточно подмерзшую на поверхности, но уже очень опасную, начинающую таять под снегом. Он смотрел в ту сторону, куда уходили лыжни. Туда, ближе к шоссе, где, по данным разведки, группа Ловца закрепилась на почтовой станции Калугово после взятия Калугинского и, наверняка, готовилась к какому-то новому рывку. Может быть, к новой заброске в немецкий тыл под Дорогобуж на помощь кавалеристам генерала Белова? А, может быть, к десантированию на другое направление ради очередной диверсии? Зибер этого не знал. Он вообще мало интересовался стратегией — это была забота генералов. Его заботой был Ловец. Один человек. Только один враг, которого нужно ликвидировать. Одна цель, которая затмевала все остальное.

— Ты не знаешь меня, русский, — прошептал он в пустоту, обращаясь к лесу, к ночи, к той невидимой нити, которая, как он верил, связывала охотника и жертву. — Но я знаю тебя. Я читал каждое донесение о тебе. Каждое слово. Я знаю, как ты выглядишь, как двигаешься, как стреляешь. Я знаю, что ты любишь действовать по ночам, используешь глушители, предпочитаешь обходные маневры, не лезешь в лоб. Я изучил твои бои под Поречной, под Прудками, под Свиридово, под Вертерхово. И я понял, как ты думаешь, как обходишь фланги, как используешь ночь и туман. Ты умный. Но в Югославии умных партизан против меня было много. Я всех нашел. Всех повесил. И ты будешь висеть перед моими глазами и корчиться в муках. Я сделаю это не только из мести за брата. Хотя и за брата тоже. Я сделаю это потому, что я прирожденный охотник на двуногих зверей. А ты — дичь. Самый страшный двуногий зверь в этом лесу.

Он поправил русский автомат с неудобным диском, который за все цеплялся и бил по груди при каждом шаге, если оружие висело спереди, потом проверил десантный штык-нож на поясе — тяжелый, с широким лезвием и долами для стока крови, идеальный для того, чтобы войти между ребрами и выйти, не застряв в кости. Потом усмехнулся, — не зло, а почти весело, как человек, который предвкушает удовольствие от охоты, — и двинулся за кинологами, бесшумно ступая на широких охотничьих лыжах по насту, сливаясь с предрассветной мглой так, что через несколько секунд даже обычный наблюдатель вряд ли смог бы сказать, в какую сторону он ушел.

Они обошли минные поля возле Калугинского и шли по лыжне еще около часа. Потом из разведки вернулись кинологи, ушедшие вперед. Зибер подал сигнал остановиться. Отряд замер, растворился в серых стволах, в пятнах теней, в неровностях рельефа. Только собаки в намордниках тяжело дышали, пар валил из ноздрей, но ни одна не издала ни звука — чувствовалась отменная выучка.

— Беккер, докладывай, — прошептал Зибер, когда кинолог бесшумно вынырнул из предрассветных сумерек.

— Передовые посты русских в километре, герр гауптштурмфюрер. Дальше уже деревня Калугово. Но там не пройти. Повсюду прочная оборона. Минные поля и пулеметы.

Франц Зибер кивнул. Он ожидал этого. После взятия Калугинского и выхода к Калугово у Ловца было время, чтобы укрепиться. Особенно после того, как генерал-майор Герхард Бертольд, командир 31-й пехотной дивизии, сдал без боя все немецкие укрепления в районе Зайцевой горы, едва вода после взрыва Милятинской плотины залила окрестности, сделав снабжение его частей невозможным. Оставалось лишь остановиться на безопасном расстоянии и сделать привал, чтобы потом попробовать подобраться поближе к Ловцу под видом своих же десантников, заплутавших в лесу. Впрочем, на это Зибер и рассчитывал с самого начала.

Глава 7

Они подошли к Калугово на рассвете. Весеннее солнце еще не показалось из-за леса, но небо на востоке уже наливалось бледной желтизной, обещая теплый, хотя и облачный день. Снег подтаял за ночь, стал рыхлым, вязким, и лыжи то и дело проваливались в мокрую кашу, оставляя глубокие и отчетливые следы, которые нельзя было не заметить. Зибер чертыхнулся про себя — идеальная маскировка кончилась там, где началась весна. Но отступать было поздно.

— За мной, — прошептал он, переходя на шаг и снимая лыжи. — Цепочкой. Не шуметь.

Они оставили лыжи в кустах, припорошив ветками и мокрым рыхлым снегом, и двинулись пешком, огибая минное поле, которое Беккер со своим псом обнаружил, когда выдвинулся вперед на разведку. Немецкие саперы из группы Зибера, прибалтийские немцы, служившие в Советском Союзе в прибалтийских воинских частях до войны и отлично знавшие русские мины, шли первыми, прощупывая подтаявший снег длинными щупами. Торн и Хельд без намордников бежали впереди саперов, принюхиваясь, но не подавали голоса. Внезапно Торн остановился и сделал стойку, оглянувшись на хозяина.

— Стойте, — прошептал Беккер, поднимая руку. — Впереди противник. Собака почуяла русских.

Зибер подошел ближе, присел в кустах и взглянул в бинокль из-за замшелого валуна. В трехстах метрах на въезде в Калугово темнели брустверы траншей, сложенные из мерзлой земли и снега еще немцами, когда охранная дивизия держала тут оборону вдоль Варшавского шоссе. Над брустверами вился дымок — кто-то грелся у костра, не соблюдая маскировку. Русские чувствовали себя в безопасности в немецких траншеях. И это было плохо. Очень плохо.

— Шкловский, Игнатьев, — позвал Зибер, продолжая смотреть в бинокль. — Вы идете первыми. Без оружия. Руки на виду. Ваша задача — заговорить с ними, выяснить обстановку. Скажете, что наш отряд отстал от своих, блуждали много дней, потеряли связь. Документы покажете. Остальное — ваша импровизация. Мы с группой заляжем в ста метрах. Если что пойдет не так — прикроем огнем. Но постарайтесь не облажаться.