Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев. Том 3 (страница 30)

Две женщины. Две санитарки. Обе — на войне, обе каждый день смотрят смерти в лицо. И такие разные. Клавдия — порывистая, эмоциональная, открытая. В ней кипела жизнь, несмотря на смерть вокруг. Она улыбалась даже тогда, когда недалеко падали снаряды. Она смеялась звонко, как смеялась когда-то Лена — та, из прошлой жизни, что предала его. И это сходство тревожило Ловца. Не повторится ли история? Не обожжется ли он снова?

Полина — другая. Тихая, спокойная, заботливая. Она не смеялась звонко, она лишь улыбалась сдержанно, уголками губ, но в этой улыбке было столько тепла, что хватало на всех вокруг. Она не строила глазки, но, когда смотрела на него, — заглядывала в самую душу. Ловец поймал себя на мысли, что сравнивает их, и это сравнение ни к чему не приводит. Обе хороши. Но война не позволяет выбирать, война только берет. И неизвестно, кого из них он увидит снова. И увидит ли вообще?

Ловец все думал и думал о женщинах, перебирая в памяти два лица. Одно — брюнетки с голубыми глазами и звонким смехом, другое — блондинки с тихой улыбкой и глубоким взглядом крупных серых глаз. Война соединяла и разлучала, дарила встречи и отнимала надежды. И только время могло показать, кто из них останется в его жизни, а кто уйдет, как уходит навсегда в прошлое лыжня позади, заметаемая пургой.

— Товарищ капитан, — прервал его мысли проводник, ефрейтор по фамилии Панченко, оборачиваясь. — Там впереди часто бывает немецкий патруль с собаками. Придется обходить по оврагу, где замерзший ручей, там снег намело по пояс, но пройдем на лыжах.

— Веди, — коротко ответил Ловец, отгоняя лишние мысли.

Сейчас главное — дойти до штаба Ефремова, выполнить задание, вывести людей из окружения. А женщины… Женщины подождут. Если судьба — увидятся еще они. А нет — значит, не судьба.

Отряд двинулся дальше, направляясь на этот раз прямиком к штабу 33-й армии, туда, где решалась участь тысяч людей, оказавшихся в окружении. Вскоре они углубились в овраг. Идти становилось все труднее. Снег в низине был рыхлым, глубоким — по пояс, а местами и по грудь.

Лыжи вязли, приходилось переставлять их с усилием, интенсивно работая палками. Проводники шли первыми вместе с разведчиками Ковалева. Они прокладывали лыжню. За ними — Ловец, потом остальные бойцы отряда «Ночной глаз», растянувшиеся длинной вереницей.

Они прошли еще с полкилометра, когда второй проводник, молчаливый рядовой по имени Тихон, вдруг замер и поднял руку. Ловец передал по цепи назад приказ отряду остановиться. И лыжный караван встал посреди леса, как вкопанный.

— Слышу, — шепнул Тихон, прислушиваясь. — Собаки. Далеко пока, но идут сюда.

Ловец напряг слух. Сквозь шум ветра и скрип деревьев действительно доносился едва уловимый лай — высокий, злобный, многоголосый.

Глава 18

— Давно здесь собаки? — тихо спросил проводника Ловец.

Тихон ответил:

— Недавно, товарищ капитан. С неделю, наверное, как появились. Просеку патрулируют между опорными пунктами. Овчарки немецкие здоровые, злющие. Наши партизаны нескольких уже застрелили, когда те след взяли. Но немцы новых привозят все время. Теперь с собаками патрули ходят — до отделения солдат и две-три собаки. Днем редко, только если облаву устраивать собрались, а ночью — все последние дни постоянно.

— Товарищ капитан, — обернулся старший проводник, ефрейтор Егор Панченко, светловолосый парень лет двадцати с курносым носом. — Тут главное — тихо идти и так, чтобы ветер в нашу сторону дул, как сейчас, а не к собакам. Если ветер к ним, то они обязательно почуют. Тогда — беда.

Ловец кивнул.

— Сколько их, как думаешь? — спросил он.

— Сейчас, как будто, три лают, — ответил Тихон. — И немцы с ними. Пять или шесть.

Ловец мгновенно просчитал варианты. Уходить — поздно, собаки движутся наперерез лыжне, значит, возьмут след. Придется принимать бой. Немцев немного. Но бой в лесу, ночью, против собак — это не шутки. Собаки найдут, облают, укажут направление, потом немцы начнут стрелять в эту сторону, а у него больше нет тепловизора. Значит, придется бить в ответ, на вспышки их выстрелов…

— Смирнов, — позвал он шепотом. — Гранаты есть?

— Есть, товарищ капитан. Взяли по две на брата.

— Хорошо. Панасюк, пулеметы готовь. Но без команды никому не стрелять. Их мало. Меньше отделения. А нас почти рота. Нам нечего опасаться. Попробуем заманить их в ловушку.

Он повернулся к проводникам:

— Где тут можно засаду устроить, чтобы немцев в клещи взять?

Егор огляделся, прикидывая:

— Вон там, — он показал рукой, — распадок у русла замерзшего ручейка. С двух сторон бурелом, пройти можно только по центру вдоль ручья.

— Отлично! Если мы заляжем по бокам в буреломе, а кто-то пойдет вперед и выманит их сюда — они будут в ложбинке, как на ладони, — кивнул Ловец. — Действуем. Я попробую целиться на звук. Сначала — в собак. Постараюсь выбить их в первую очередь. Без них немцы в темноте ослепнут. Снайперов в бурелом на фланги. Стрелять начнете по вспышкам их выстрелов сразу после меня. И вот еще что. Я заманю немцев, а как они в ложбинке окажутся, погнавшись за мной, так бросите в них пару гранат. Если кто из них еще останется. Ну, а если это не поможет, то выбегут они прямо на пулеметы. Там их Панасюк со своими бойцами и прикончит.

Отряд бесшумно, насколько это было возможно в глубоком снегу, начал рассредоточиваться. Панасюк с пулеметчиками занял позицию по центру. Справа и слева от распадка расположились снайперы, укрывшись за поваленными стволами.

— А выманивать вы их как собираетесь, товарищ капитан? — спросил Смирнов.

— Возьму Ковалева, пойдем с ним вперед, сделаем вид, что пробираемся по лесу только вдвоем, — ответил Ловец. — Собаки почуют, побегут в нашу сторону. Немцы кинутся за ними. Мы отступим через ложбину, а вы их встречайте из-за бурелома.

— Рискованно, товарищ капитан, — покачал головой Смирнов. — Может, лучше я пойду?

— Нет, — отрезал Ловец. — У меня навык есть на звук бить. Да и по вспышкам выстрелов не промажу. Твоя задача — командовать засадой, следить, чтобы бойцы не начали стрелять раньше времени. Начинайте только в тот момент, когда мы с Ковалевым пройдем середину между буреломами. И распредели наших стрелков так, чтобы друг друга не перестреляли.

Смирнов кивнул и скользнул к позиции готовить засаду.

Ловец взял с собой сержанта Ковалева. Они отстегнули лыжи и двинулись вперед навстречу патрулю пешком через глубокий снег. Шли не быстро — так, словно осторожно пробираются в ночи, чтобы немцы успели их догнать, но не сразу. Отступать договорились по своим же следам. Ночью, как обычно в последние дни, мороз усилился, и облака немного разошлись, пропуская лунный свет, который едва освещал замороженный лес.

Лай приближался. Ветер переменился, подул в сторону собак. Теперь уже отчетливо слышно было, как заливаются три овчарки, как покрикивают на них немецкие патрульные. Ловца от них отделяло теперь метров двести, не больше. Минуты тянулись бесконечно долго. Лай то приближался, то удалялся — собаки метались, сбивая нюх, когда ветер менял направление, но потом снова находили тот запах, который вел их. Наконец из-за поворота просеки при луне показались первые фигуры.

Немцы шли осторожно. Впереди — трое солдат с собаками на поводках. Сзади — еще четверо держали автоматы наготове. Овчарки тянули, захлебываясь лаем, рвались вперед. Замыкал группу унтер-офицер, тоже вооруженный «МП-40». Не шестеро. Как услышал Тихон. Восемь солдат. Почти полное отделение. Усиленный ночной патруль.

— За мной, — скомандовал Ловец и свернул с просеки, выходя по своим же следам обратно, прямо на ложбину.

Они благополучно миновали бурелом, за которым засели стрелки Смирнова, и скрылись за деревьями. Ловец оглянулся: следы вели прямо в засаду. Теперь дело за немцами. Но, они не торопились. Остановившись у края просеки, придерживали лающих собак, изучая следы с помощью электрических фонариков. Наконец, видимо убедившись, что следы оставили всего два человека, унтер-офицер дал команду

Собаки первыми влетели в ложбину. Следы были свежие, и овчарки рвались с поводков, заливаясь лаем на всю округу. Солдаты едва удерживали их, матерясь по-немецки вполголоса и спотыкаясь о коряги, скрытые под снегом. Лунный свет выхватывал из темноты их фигуры — серые, расплывчатые, но вполне различимые на фоне снега для тех, кто ждал в засаде, и чьи глаза привыкли к темноте.

Ловец замер за толстой сосной на противоположном краю ложбины, рядом притаился Ковалев. Они прошли распадок насквозь, как договаривались, и залегли здесь, чтобы принять бой вместе со всеми. Ловец понимал: немцы могут заподозрить неладное. Но, если они углубятся в ложбину ручья по их следам, думая, что преследуют всего двоих, то сразу окажутся в кольце.

— Тихо, — шепнул он Ковалеву. — Ждем, пока все войдут.

Немцы втягивались в ложбину цепочкой. Первые двое с собаками уже миновали середину распадка, за ними по глубокому снегу пробирались еще трое, один из них тоже с собакой, последними — унтер с двумя автоматчиками. Собаки рвались, лаяли, но хозяева натягивали поводки, не давая им вырваться вперед.

— Пора, — прошептал Ловец и вскинул винтовку.

Тепловизора у него больше не было, но он и без него поймал в оптику прицела «ПУ» голову первой овчарки. Та, огромная, черная, с оскаленной пастью, рвалась вперед в свете луны, натягивая поводок. Выстрел прозвучал негромко, но в ночной тишине раскатился эхом. Собака дернулась и рухнула в снег, даже не взвизгнув.