Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев. Том 3 (страница 29)

— Иди. Дела ждут. А я тут, с ранеными. Буду ждать.

Ловец кивнул, развернулся и пошел к своим, чувствуя на щеке тепло ее губ и понимая, что теперь у него есть здесь еще одна причина жить и возвращаться.

Отряд собирался быстро. Десантники строились, проверяли оружие, грузили на волокуши боеприпасы. Смирнов уже составил список личного состава, Панасюк распределял боеприпасы, готовил к транспортировке пулеметы, Ковалев с разведчиками ушел вперед — прокладывать путь. Семерых раненых пришлось оставить на попечение Клавдии, и партизанского фельдшера. Еще троих десантников похоронили.

— Почти готовы, товарищ капитан! — доложил Смирнов. — Только лыжи осталось надеть.

Ловец обвел взглядом свой отряд — тех, с кем прошел уже не один бой, кого выучил своим методам, кому доверял, как самому себе. Потом посмотрел на позиции, где оставались Майоров, Зимин, Клавдия. Где-то там, за лесом, уже готовились к новым атакам немцы, но здесь, на этом клочке земли, эти люди будут стоять насмерть, пока не получат приказ отступать.

Ловец уже собрал отряд, десантники крепили лыжи ремнями к валенкам, готовясь выходить, когда со стороны позиций где разместились партизаны донесся шум. Послышались крики, женский плач, грубые мужские голоса. Ловец нахмурился и, приказав Смирнову проконтролировать последние сборы в дорогу, направился туда.

За развалинами часовни, возле старого погоста, где немцы устроили свой склад в старых могилах, собралась толпа. Партизаны Зимина что-то решали, галдели, слышалась ругань. В центре круга на коленях на снегу трое — те самые мужики, что вылезли из подпола сгоревшей деревни. Молодая женщина стояла поодаль, прижимая к себе ребенка, и плакала навзрыд. Старуха, ссохшаяся в комок, молчала, только губы ее шевелились — то ли молитву читала, то ли проклятия шептала.

А трое мужиков, — плотный бородач и двое помоложе, его сыновья, — стояли на коленях со связанными за спиной руками. Лица у них были белые, в глазах — животный страх.

— Что случилось? — спросил Ловец, подходя к Зимину.

Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на пленных с холодным презрением.

— А вот, капитан, полюбуйся, — кивнул он. — Гости дорогие. Полицаи.

— Полицаи? — переспросил Ловец. — Те самые, что из подпола вылезли?

— Они самые, — подтвердил Зимин. — Мои ребята их опознали. Этот, — он ткнул пальцем в бородача, — не пасечник Елистратов, а Игнат Пархоменко. До войны колхозный счетовод. Приехал к нам в начале тридцатых с Украины. От засухи его семья бежала, от голода. Так колхозники их приютили. А когда немцы пришли, он сам вызвался старостой. Сыновей своих пристроил в полицаи. Они вместе с карателями деревни жгли, людей расстреливали. Вон в Ладном, где мы сейчас стоим, всех расстреляли — их рук дело вместе с немцами. Документы у семьи пасечника взяли, которого сами же и убили…

Женщина с ребенком зарыдала громче, запричитала:

— Не виноватые мы! Немцы заставили! Силушкой заставили, грозили расстрелять, ежели не пойдем к ним в услужение!

— Молчи, сука! — рявкнул один из партизан, коренастый мужик с перевязанной рукой. — Твой братец мою сестру с детьми в сарае запер и поджег! Я его своими руками задушил бы, да командир не велит, хочет все по закону…

Он шагнул к пленному, замахнулся прикладом, но Зимин властным жестом остановил его.

— Не спеши, Степан. Сейчас суд будет.

Ловец обвел взглядом собравшихся. Партизаны произносили проклятия, грозили кулаками в сторону связанных полицаев. Свирепые выражения их лиц выражали готовность мгновенно покарать предателей. Но, командира ослушаться они не решались.

— Судите их? — спросил Ловец.

— А чего тянуть? — ответил Зимин. — Военное время. Факты налицо. Свидетели есть. Мои люди их хорошо знают, многие из местных. Эти гады столько крови попили, что им одна дорога — на осину.

Бородач, услышав приговор, дернулся, попытался встать, но его прижали к земле.

— Помилуйте! — закричал он. — Я ж вам помог! Я ж сказал, что немцы на погосте еще и склад с едой прячут! Если б не я, вы б никогда не нашли!

— Нашли бы, — спокойно ответил Зимин. — Не только ты об этом сказал, немцы пленные тоже разговорились… А ты, Игнат, не думай, что служба оккупантам тебе простится за одну подсказку. Ты людей своих продавал, соседей выдавал, девок немцам поставлял. Ты не просто полицай, ты настоящий разбойник.

Старший из сыновей с испуганным лицом и трясущимися губами, вдруг заговорил:

— Я не хотел! Батя заставил! Простите, братцы, век буду Бога молить!

— Бога? — переспросил партизан Степан. — А когда ты моего друга Семена Кузнецова пытал, ты Бога не вспоминал? А когда его жену насиловали всей кодлой, вы Бога не боялись?

Младший сын замолчал, опустил голову. Понимал, что оправданий нет.

Зимин посмотрел на Ловца:

— Что скажешь, капитан? Ты человек из НКВД, тебе по должности положено судить.

Ловец помолчал. С одной стороны, юридически все было правильно — полицаев полагалось судить военным трибуналом. С другой — где здесь, в лесу, взять настоящий трибунал? А отпустить их нельзя — завтра же убегут к немцам, приведут карателей, устроят диверсии…

— Ваш суд, партизанский, — ответил он наконец. — Вы их опознали, вы свидетели и кровники. Но если спросите мое мнение — таким, как они, пощады нет.

Зимин кивнул, словно только и ждал этих слов.

— Слышали? — обратился он к пленным. — Капитан правду сказал. Пощады вам нет.

Он повернулся к партизанам, громко огласив приговор:

— По законам военного времени, за измену Родине, за пособничество врагу, за убийства мирных жителей — приговариваются к смертной казни через повешение. Все трое. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Баба взвизгнула, заорала в голос, напугав собственного грудного ребенка, который громко заплакал. Старуха забормотала молитву громче, начала креститься.

— А этих? — спросил Степан, кивая на женщину и старуху с ребенком.

Зимин задумался. Потом сказал:

— Бабу с ребенком — проверить. Если не замешана в карательных акциях, отправить в лагерь для перемещенных лиц, когда к своим выйдем. А старуху… — он посмотрел на ссохшуюся фигурку. — Старуха, похоже, совсем плоха. Не довезем. Пусть тут остается на пепелище. Если выживет — сама решит, куда идти. А не выживет — родная земля ее заберет.

Партизаны одобрительно заголосили, потащили осужденных к осиновой рощице на краю леса. Кто-то уже накидывал веревку на сук.

Ловец смотрел на казнь, когда сбоку подошел Майоров.

— Пойдем, — сказал комбат. — Тут уже без нас закончат.

— Тяжелое зрелище, — заметил Ловец.

— Не легкое, — согласился Майоров, закуривая. — Хотя понимаю — правильно все. Не подумай, что мне жаль этих людей — они заслужили свою участь. Просто смерть, даже справедливая, всегда остается смертью. И привыкнуть к ней трудно. В бою — дело другое. Либо ты убиваешь врага, либо он убивает тебя. А предатели — хуже врагов. Враг наш немец понятно, что с нами воюет. А эти — свои, украинцы, а продают за миску похлебки… И вот это тяжко, конечно…

Они помолчали, глядя, как партизаны заканчивают свое дело. Трое полицаев уже раскачивались в петлях…

— Ладно, — сказал Ловец. — Мне пора. Проводников дашь?

— Дам, — кивнул Майоров. — У меня есть два толковых парня, местные, из-под Знаменки. Они тут каждый овраг знают и в штабе в Желтовке бывали. Посылал я уже их с поручениями. На лыжах, опять же, ходить умеют. Так что доведут тебя до штаба, даже не сомневайся. Не так далеко отсюда. Сплошного фронта вокруг пока нет. Немцы свои опорные пункты понастроили в деревнях, посты расставили на перекрестках дорог, а между ними — лес. Можно пройти, если осторожно. Днем лучше не соваться, а ночью — запросто. Главное — на собак не нарваться. А то у них в последнее время патрули с собаками шастают.

— Понял, — Ловец кивнул. — Спасибо за науку.

— Тебе спасибо, капитан, — ответил Майоров, протягивая руку. — За пушки, за продукты, за все. Без твоих подарков мы бы тут не выстояли.

— Теперь выстоите, — твердо сказал Ловец. — А я добьюсь, чтобы дали приказ вам на выход.

Они пожали руки, и Ловец пошел к своему отряду, который уже ждал его на опушке. Десантники встали на лыжи. Смирнов раздавал им последние указания. Панасюк проверял, надежно ли уложены пулеметы на волокушах. Ковалев с проводниками уточнял маршрут у тех двух бойцов, которых прислал комбат в качестве проводников.

Ловец бросил прощальный взгляд на позиции. Вдруг там, у блиндажа с ранеными, мелькнула женская фигура — Клавдия. Она стояла и смотрела в его сторону. Ловец помахал рукой, она ответила. И этого ему было достаточно.

— Вперед, — скомандовал он, чтобы не растягивать прощание.

Лыжи заскрипели, отряд двинулся в лес. Проводники, два молодых парня в замызганных маскхалатах поверх шинелей, уверенно вели их между деревьями, обходя открытые места, держась теневой стороны, где снег был глубже, но и заметить их было труднее.

Ловец шел вторым, сразу за проводниками, и думал о Клавдии. О том, как она улыбалась ему сквозь копоть и усталость. О том, как целовала его в траншее под пулями. О том, что в ней было что-то родное, близкое, почти забытое — та самая женская сила, которая держит мужчину на плаву, когда все вокруг рушится.

И еще он думал о Полине. О той, что осталась в Поречной, в лазарете на базе. Умная, сдержанная, с глазами, в которых читалась глубокая, выстраданная мудрость. Она не бросалась на шею, не строила глазки, но в ней чувствовалась надежность. Такая не предаст, не обманет, будет рядом до конца.