Ава Хантер – Оседлав мечту (страница 2)
– Я тоже. – С этими словами я впиваюсь в ее губы, языком пробуя каждый сантиметр сладкого, словно сахар, рта. Мы растворяемся в поцелуе, и он озаряет светом тени внутри меня, дикую и ненасытную потребность в этой женщине.
Я нетерпеливо опускаю ее на кровать. И вот уже она повсюду. Вихрь растрепанных волос и сладкого дыхания. Сливки и мед. Ее дрожащие руки лихорадочно расстегивают пряжку моего ремня, затем молнию.
Она становится на колени и поглощает меня. Я издаю звук, похожий на рык дикого зверя, эхом разносящийся по шале. Темные глаза Дакоты прикованы ко мне, пока она ласкает меня. Я зарываюсь пальцами в ее волосы, запутывая их, и из ее горла вырывается хриплый, полный мольбы звук. Я вижу, как под платьем в такт ее движениям покачивается великолепная грудь. Это вызывает во мне сводящий с ума неутолимый голод. Я тверд, словно сталь.
– Проклятье, Коти, ты чертовски хорошо выглядишь на коленях, – хриплю я. – Принимаешь каждый мой сантиметр. – Дакота прикрывает глаза, и когда ее пухлые губы вновь скользят по мне, я почти кончаю.
Я беру ее за руки и поднимаю. Как бы мне ни нравилось видеть Дакоту на коленях, я хочу быть внутри нее.
– Черт, мне тоже это нужно, детка, – шепчу я и стону от того, как греховно и сладостно видеть нарастающее в ее глазах вожделение.
Потеряв последние крупицы терпения, я полностью раздеваю ее. Снимаю платье, лифчик, трусики. Мой взгляд собственнически скользит по ее обнаженному телу, по ее лицу. Изгибы богини. Глаза черные, словно беззвездное ночное небо.
Я притягиваю ее ближе и обнимаю. Рука скользит вниз, палец раздвигает влажные темные завитки вокруг ее киски. Дакота стонет и начинает извиваться, когда я нахожу клитор. Я поглаживаю чувствительный комок нервов, она прижимается и трется о мою руку. Она такая влажная, такая жаждущая, такая открытая и беззащитная, что у меня отключается мозг. Ее дыхание срывается, она выкрикивает мое имя, а затем ее тело напрягается. Сладостная влага стекает по моей руке, когда она кончает, запрокидывая голову.
Едва дрожь отпускает тело Дакоты, я переворачиваю ее, сжимая в ладонях упругую попку. Ставлю Дакоту на четвереньки на кровати, и из груди вырывается звериный стон. Вот, черт возьми. Лучший в мире вид. Ее киска, прекрасная, розовая и влажная, прямо передо мной.
Я растворяюсь в ней еще больше, если это вообще возможно. Эта девчонка жестко держит меня за яйца.
Я с рычанием накрываю ее собой, крепко вцепляясь в бедра, и с дикой необузданной страстью врываюсь в ее скользкую глубину.
Она запрокидывает голову с восторженным вскриком. Я сжимаю ее волосы и тяну. Длинные ресницы трепещут.
– Да, Дэвис, – мурлычет она. – Да, да.
– Ты так чертовски хороша. – Она стонет, когда я вхожу еще глубже; она сжимает меня, словно тиски. – Черт. Черт.
Этой ночью нет ничего, кроме нас.
Мы должны продержаться. Потому что менее чем через сутки все закончится.
Дакота стонет, и этот хриплый звук заставляет меня ускорить темп. Влажный звук тел, ее грудь колышется в такт моим резким толчкам, когда я вжимаюсь в нее. Я протягиваю руку и погружаю пальцы в ее рот. Она принимает их и посасывает.
Шале наполняется стонами, запахом секса. Я трахаю ее жестко, впиваясь в кремово-белую плоть, наслаждаясь последними мгновениями с этой девушкой. Но этого мало. Этого никогда не будет достаточно. Не с Дакотой.
Сегодня ночью она моя. Я беру ее. Пусть она уходит в мир, неся на себе мой запах и осознавая, что я был последним, кто касался ее, пробовал на вкус.
Дакота отводит руку и касается ладонью моего лица. Напряжение нарастает в нас обоих. Я дрожу, словно подросток.
Я крепко обхватываю ее за талию и притягиваю к себе. Плоть к плоти, ее обнаженная спина к моей груди. Она запрокидывает голову мне на плечо, и я покусываю ее шею. Я выгибаюсь, чтобы проникнуть еще глубже, толкаюсь сильнее, доводя нас обоих до исступления. Полностью теряю контроль. Дрожь прокатывается по позвоночнику к члену, и, прорычав, я достигаю оргазма. Секундой позже тихие стоны Дакоты сливаются с моими.
Когда дрожь, сотрясавшая наши тела, наконец утихает, я обнимаю Дакоту и опускаюсь с ней на кровать.
Со вздохом удовлетворения она прижимается ко мне, теплая и мягкая, словно последние лучи света на вечернем небе.
– После сегодняшней ночи я не смогу ходить, – замечает она с тихим смешком.
Я хмыкаю:
– Детка, ты даже ползать не сможешь.
Она останется в этой постели, пока не исчезнет лунный свет. Я не отпущу ее, не отымев до беспамятства. Пока у меня есть эта ночь, у меня есть Дакота. И я планирую использовать, черт возьми, это время по полной.
– Ммм, – мурлычет она, проводя рукой по моему бицепсу. Ее растрепанная грива вьется вокруг нас, словно темное облако дыма. – Будем надеяться, что так и будет.
– Куда ты сначала? – буквально выдавливаю вопрос. Заставляю себя сохранять хладнокровие, даже если это последнее, что я чувствую.
– Два семестра проведу в Сан-Антонио. А потом… будущее… оно открыто для меня. – Она вытягивает руки над головой, обнажая грудь и темно-розовые соски, и мне не терпится снова обхватить их губами. – Прощай, Рессурекшен. Привет, сладкая, сладкая свобода.
– Ты будешь скучать по нему?
– Я буду скучать по сестре. По папе. По горам. – Дакота задумывается, затем опускает взгляд на мое лицо. – Буду скучать по тебе, – шепчет она.
– Я тоже буду скучать. – К горлу подкатывает комок, и я крепче обнимаю ее. – Буду скучать по тому, как надирал тебе задницу в пинбол.
– Дэвис Монтгомери, не пытайся переписать историю, – фыркает она и хлопает меня по груди.
Я провожу ладонью по ее руке, целую маленькую родинку над губой. Я никогда не пропускаю ее. Найду даже в темноте, с завязанными глазами.
– Кто отвезет тебя завтра в аэропорт?
– Стид, – говорит она, и ее лицо заливается краской от чувства вины.
Никто не знает о нас. Ни ее отец. Ни мои братья. Возможно, Форд, мой брат-близнец, догадывается, но мудро держит свой чертов длинный язык за зубами.
Последние шесть месяцев мы скрываемся, и я ненавижу себя за это. Возможно, потому, что эта темноволосая девчонка – дочь Стида Макгроу. Человека, которого я считаю отцом для себя и своих братьев. Поэтому я, возможно, должен был быть умнее, но она разрушает все мое самообладание до малейшей крупицы.
Я не знаю, как этой женщине удалось пробиться сквозь мою стену льда. Умная. Очаровательная. Прекрасная. Каким-то образом между сексом, безмятежным сном и нашими разговорами ей удалось вытащить из меня все. Мы знакомы лишь год, но такое чувство, будто я знаю ее всю свою жизнь.
В те счастливые часы, что мы проводили вместе, я забывал о своих обязательствах. Брат не сходил с ума. Я не проваливал к чертям свое задание на войне. Моя команда оставалась живой. Мне не нужно было держаться. Все, что существовало, – это огромная сила этой женщины, которая вдохнула жизнь в мое измученное тело. И я чувствовал себя больше человеком, нежели животным.
Дакота выскальзывает из постели. Одного взгляда на то, как призывно движутся ее бедра, пока она тянется к сумочке за лосьоном, достаточно, чтобы я снова до боли захотел ее.
Я приподнимаюсь на локтях и качаю головой.
– Тебе не обязательно это делать.
– Заткнись. – Она ныряет в постель за моей спиной, заключая меня в объятия. – Наслаждайся. Я делаю это в последний раз.
Одна лишь мысль об этом обладает силой разрушить все. Сердце колотится, и я смотрю в окно, словно могу остановить восход солнца. На рассвете она уйдет, и я не смогу ее остановить.
Медленно, методично, как делала все лето, Дакота втирает лосьон в место пулевого ранения. Я расслабляюсь в ее объятиях, желая навсегда запечатлеть ее прикосновения на своем теле. Изящные руки разминают рубцовую ткань с той же нежностью, с какой обычно замешивают тесто для хлеба.
Но даже спустя год рана все еще причиняет боль.
Когда мы встретились, у меня практически не функционировала рука. Я был сосредоточен на проблеме с Чарли, но Дакоту не волновало ни одно из моих оправданий, почему я не занимаюсь рукой. Она командовала, заставляя меня ежедневно заниматься реабилитацией. Спустя год, за исключением онемения и покалывания во время дождя, удалось вернуть девяносто процентов подвижности руки.
Но такова Дакота. Она заботится, она отдает, а я – кретин, который лишь забирает.
– Береги себя, слышишь? – Ее мягкие, успокаивающие руки гладят мои плечи. – Втирай это каждую ночь.
Я поднимаю руку и касаюсь ее лица.
– Я не жалею об этом.
Она улыбается.
– Я и не ждала, что будешь. Уж точно не ты, Красавчик.
Как я уже говорил, она знает все мои тайны.
Когда Дакота заканчивает, она закручивает крышечку на тюбике с лосьоном. Ее тонкие руки обвивают мою шею, и она прижимается лицом к моей щеке. В груди все пылает. Я откидываю ее волосы с раскрасневшейся щеки. Не задумываясь, с грустью говорю:
– Проклятье, меня бесит, что ты должна уехать.
Она замирает.
Черт.
Это уже слишком. Погорячился.
Слишком погорячился.
Дакота пристально смотрит на меня.
– Дэвис… есть ли, – она закусывает нижнюю губу и сглатывает, – что-то, что ты хочешь мне сказать? – Ее голос дрожит. Лицо озаряет надежда.