Аурелия Шедоу – Сладкий уголок в другом мире (страница 4)
В этот момент из темноты раздался спокойный, стальной голос:
– Моя репутация – моя забота, месье Гаррет.
Эдриан вышел из тени, его глаза холодно блестели в полумраке. В руках он держал корзину с какими-то кореньями.
Гаррет побледнел, как мука на его фартуке:
– Ваша светлость… я не…
– Я ценю хорошую выпечку, – мягко, но не оставляя возражений, сказал Эдриан. – И ненавижу сплетни. – Он выложил на стол тяжёлый кошель. Золотые монеты с королевским гербом звякнули по дереву. – Это за ваше молчание. И, месье Гаррет, завтра ко мне в управление поступят документы на проверку налоговых отчислений вашей пекарни за последние пять лет. Уверен, всё в идеальном порядке. Как и тишина вокруг всего, что происходит в этих стенах. Мы понимаем друг друга?
Пекарь кивнул, не поднимая глаз, и, бормоча извинения, поспешно ретировался. Когда дверь закрылась, в пекарне повисла гнетущая тишина.
– Простите, – прошептала Алиса. – Я не хотела…
Эдриан неожиданно коснулся её руки:
– Не извиняйтесь. Эти вечера… они важны для меня. – Он посмотрел на рассыпанные вишни. – Давайте соберём их и приготовим что-нибудь вместе. Я научу вас секрету вишнёвого тарта моей матери.
Перед рассветом, когда Эдриан уже собирался уходить, Алиса протянула ему маленькую деревянную коробочку, украшенную выжженным узором.
– Это… для вас. Вишнёвые трюфели. По рецепту вашей матери, но с моими поправками.
Он открыл коробку, и его лицо озарила улыбка – настоящая, без остатка. В этот момент он выглядел не как лорд, а как человек, нашедший крупицу счастья.
– Спасибо, – он бережно спрятал коробку во внутренний карман. – До завтра.
Когда дверь закрылась за ним, Алиса заметила, что он забыл свой плащ. Сердце ещё бешено колотилось от недавней ссоры, а в горле стоял ком. Она подняла плащ и невольно прижала к лицу – ткань пахла дождём, дубом и чем-то неуловимо «ним». И только тогда, вдохнув этот запах, она почувствовала, как страх отступает, сменяясь тёплой, трепетной волной.
Прошла ночь, и на следующее утро, когда Алиса готовила обещанное угощение для детей, за дверью послышался лёгкий стук. Лора стояла на пороге, её тёмные глаза сияли.
Лора, заметив забытый на стуле мужской плащ, хихикнула:
– Это лорда Рейтеля, да? Весь город говорит, что он влюблён в пекаршу.
Алиса покраснела, как вишни в её пирогах:
– Не болтай глупостей!
– Да вы вся светитесь, как те светящиеся грибы! – рассмеялась Лора. – Не переживайте, ваш секрет в безопасности. – Она сделала вид, что завязывает замок на губах, но тут же стала серьёзной. – Но вам стоит быть осторожнее. Я слышала, в таверне «Золотой якорь» уже спорят, сколько лорд Рейтель заплатил месье Гаррету за вашу… опеку. А один тип в плаще с гербом Валмора слушал этот разговор очень внимательно.
Когда девочка ушла, Алиса подошла к зеркалу. Лора была права – её глаза сияли, а щёки горели. Она потрогала ленточку и вдруг осознала, что больше не чувствует себя чужой в этом мире. В нём теперь было место, куда она спешила, и человек, который ждал её… пусть даже только ради выпечки. Но предупреждение Лоры висело в воздухе тёмным облаком, напоминая, что за стенами пекарни их хрупкому счастью уже объявили войну.
Глава 4. Соль в ране
Лунный свет струился сквозь запотевшие окна пекарни, рисуя на деревянном полу причудливые узоры. Алиса в пятый раз перекладывала вишнёвые пирожки с противня на тарелку – первые уже начали подсыхать по краям. Часы на городской ратуше пробили два удара, каждый из которых отдавался в её груди ледяной тяжестью.
Гаррет, ворча себе под нос, с силой швырял в печь охапки дров. Наконец он не выдержал и обернулся к ней, вытирая лицо засаленным рукавом.
– Ожидаешь гостя? – Он с размаху бросил на стол полупустой мешок с мукой, подняв белое облачко. – Видно же, что как кот на горячих углях. Третью ночь почти не спишь.
Она застыла на месте, и только скрип поворачиваемой на каблуке подошвы выдал её порыв.
– Просто… праздничные заказы. После Урожая все хотят сладкого.
Пекарь хмыкнул, вытирая руки о засаленный фартук. Но когда она уже гасила свет, неожиданно пробормотал, глядя куда-то в угол:
– Лорд Рейтель сегодня на дуэли был. С графом Валмором. На западном мосту.
Деревянная ложка выскользнула у неё из пальцев с глухим стуком. В груди заныло, а сердце забилось с такой силой, что перехватило дыхание.
Алиса не сомкнула глаз до рассвета. В голове крутились обрывки слухов, подхваченных на рынке – «граф Валмор вызвал на дуэль», «спор из-за наследства», «отравленный клинок»…
На рассвете в пекарню ворвалась запыхавшаяся Лора. Её тёмные волосы выбились из-под платка, а на коленке красовалась свежая ссадина.
– Он жив! – девочка схватила Алису за руку, оставив на запястье грязный отпечаток. – Но руку повредил. Говорят, граф хотел отравить клинок, но лорд-канцлер вовремя вмешался.
Сердце Алисы застучало так сильно, что в ушах зазвенело.
– Где он сейчас?
– В своем городском доме у Старой площади. Но… – Лора оглянулась и понизила голос до шёпота, – его люди по всему городу ищут того, кто разбирается в травяных настоях. Официальный лекарь отказался – боится мести графа.
Алиса уже срывала с гвоздя фартук, мысленно перебирая рецепты из бабушкиной книги, где рядом с кулинарными рецептами встречались и лечебные – мази от ожогов, успокаивающие чаи.
– Сбегай в Приют, попроси у сестры Марфы её зелёную книгу! И… – она сунула руку в керамическую кружку, где хранила мелкие монеты, – купи у травницы на Рыбном переулке корень мандрагоры. Скажи, для пекарни. Та, у которой я брала цветы для украшения тортов.
Рассвет только начинал размывать ночные тени, когда Алиса, прижимая к груди свёрток с зелёной книгой и корнем мандрагоры, стояла у дома Эдриана. Особняк оказался неожиданно скромным – узкий трёхэтажный особняк из серого камня, зажатый между лавкой торговца пряностями и старой библиотекой. Никаких позолоченных решёток, никаких гербов на дверях – только крошечный крендель, выгравированный на дверном молотке.
– Вы? – Камердинер с перевязанной головой смотрел на неё с явным недоверием. Его левый глаз был закрыт кровавой повязкой. – Пекарша?
Алиса достала из корзины стеклянную банку, где в густом мёде плавали тёмные листья и фиолетовые цветки.
– Медовый настой с шалфеем, лавандой и корнем мандрагоры. Для ран. – Она намеренно говорила громко, чтобы слышали в глубине дома. – По рецепту моей бабушки.
Из полумрака коридора донесся знакомый голос, слабый, но твёрдый:
– Пусть войдёт.
Эдриан сидел у камина в глубоком кресле с высокой спинкой. Комната была просторной, но почти пустынной. Если не считать пары таких же кресел да массивного стола, заваленного бумагами, здесь не было ни роскоши, ни уюта. Казалось, это было место, где он не живёт, а лишь иногда останавливается, чтобы передохнуть. Лишь на каминной полке стояла одинокая серебряная чаша в виде кренделя – единственный намёк на личное.
Его обычно безупречный камзол был расстегнут, рубашка на правой руке – разрезана от запястья до локтя. На маленьком столике рядом стояла полупустая бутылка виски и дуэльный пистолет с инкрустированной рукоятью.
– Вы… – Алиса замерла на пороге, внезапно осознавая, как неуместна она должна выглядеть – простая пекарша в муке и пятнах от вишнёвого сока.
– Жив-здоров, как видите, – он горько усмехнулся, поднимая бокал левой рукой. В камине треснуло полено, осветив его лицо оранжевым светом – тени под глазами стали глубже, губы – бледнее. – Хотя граф Валмор уверен, что отравил клинок.
Она молча подошла, поставила корзину на пол и взяла его руку. Даже сквозь бинты чувствовалось сухое, обжигающее тепло, пугавшее больше, чем сама кровь. Когда она начала аккуратно разматывать повязку, Эдриан резко вдохнул через зубы.
Кожа по краям раны была багрово-синей и неественнойно вздутой, будто её изнутри распирало ядовитым жаром. В центре зиял длинный неровный разрез, а вокруг – синеватое пятно.
– За что вы дрались? – не удержалась она, смачивая тряпицу в медовом настое.
Эдриан вздрогнул, когда лекарство коснулось раны.
– Он назвал вас… – он стиснул зубы, не в силах договорить. – Неважно.
Алиса замерла с баночкой в руках.
– Меня?
Мед действовал чудесно – уже через час воспаление начало спадать, а синеватый оттенок сменился здоровым розоватым. Эдриан, ослабевший от боли и виски, откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Казалось, он забыл о её присутствии. Алиса уже думала, что он заснул, когда его голос, тихий и разбитый, снова разорвал тишину.
– Моя мать… – его голос был беззвучным шёпотом, – …она умерла не своей смертью. – Пальцы впились в ручку кресла так, что дерево затрещало. – Её отравили. За то, что пекла для «не тех» людей. Для бунтовщиков. Для детей из Приюта…
Алиса не поднимала глаз, сосредоточенно накладывая новый компресс. Тёплая, липкая от мёда ткань казалась единственной реальностью в этом кошмаре.
– А вы… – её собственный голос прозвучал сипло, – …боитесь повторить её судьбу?
Он резко поднял на неё глаза – впервые за вечер по-настоящему живой взгляд.