Атрэй Блэквуд – Архитектор пустоты (страница 3)

— Ты всё равно вернешься, Томас. Красота требует жертв. Рано или поздно земля заберет своё.

Садовник с силой зажмурился, до боли сжал кулаки, ломая ногти о собственные ладони, и сквозь слёзы прошептал в пустую комнату:

— Никогда. Слышишь? Никогда!

Но проклятый сад мадам Корво уже пророс глубоко в его подсознание, пустив свои невидимые корни в его мысли и сны. И теперь каждый раз, когда Томас закрывал глаза, он с нарастающим безумием видел, как огромные багровые розы медленно раскрываются в темноте, словно голодные рты, готовые поглотить его целиком.

Томас написал письмо. Он потратил на это всю ночь, сжигая последний огарок свечи в своей душной каморке. Его пальцы сводило судорогой, но он упрямо выводил на бумаге слово за словом, выплёскивая весь ужас, что сжигал его изнутри. Он описал всё: скрытое за чугунной оградой кладбище, серебряный сосуд с кровью, безликие фигуры из тумана и страшные слова старого дворецкого. Томас запечатал конверт, но не стал ставить подпись — его имя больше не имело значения. Ранним утром, пока город ещё спал, он оставил это послание у порога местной церкви. Он сделал это без особой надежды, но с тайной молитвой о том, что когда-нибудь его найдет человек с чистым сердцем, прочитает и поверит. Человек, который не побоится заглянуть за красивый фасад поместья.

А сам Томас ушел на север. Он бежал в суровые, бесплодные земли, где каменистая почва была покрыта лишь бледным лишайником и колючим серым мхом. Туда, где не было садов. Он бежал от цветов и от удушливого приторного запаха, который неотступно преследовал его по пятам словно проклятая тень. На севере, среди ледяных ветров и голых скал, его измученный разум наконец обрел покой.

Но покой этот был хрупок. Иной раз, в тихие предзакатные вечера, когда ветер внезапно менял направление и приносил откуда-то из далёких южных земель едва уловимый знакомый аромат, Томас замирал. Он бросал работу, выпрямлялся и подолгу прислушивался к движению воздуха, бледнея на глазах.

В такие мгновения ему казалось, что там, за сотни миль отсюда, в туманной глубине старого поместья, багровые розы всё ещё поют свою леденящую кровь песню и ждут его возвращения.

Шепчут его имя...

Отсчёт

Тик, тик, тик…

Этот звук сводил Макса с ума, въедался в сознание, будто ржавый гвоздь, который кто-то вбивал в его голову. Медленно, миллиметр за миллиметром, мерными, точными ударами. Мозг горел так, словно его выжигал безжалостный призрачный огонь, а веки превратились в наждачную бумагу.

Комната казалась застывшей, словно замершей во времени. Стены покрывали слои облупившейся краски, под которыми проглядывали старые газетные вырезки — будто кто-то пытался запечатлеть в них что-то, чего не должен был увидеть мир. В углу темнел силуэт высокого шкафа, дверцы которого слегка покосились, будто изнутри кто-то давил на них, пытаясь вырваться.

Макс сидел в старом кожаном кресле, которое пахло плесенью и потом. Запах был густым, почти осязаемым — он оседал в горле, мешал дышать, будто сам воздух здесь был заражён временем. Он не решался пошевелиться. Не потому, что боялся скрипнуть рассохшимися деревянными ножками, а потому, что чувствовал: любое движение нарушит хрупкое равновесие этого места.

Он не сводил глаз с круглого пожелтевшего циферблата. Казалось, что его глазные яблоки вибрируют в такт секундной стрелке. Пульс грохотал в барабанных перепонках, заглушая далёкий гул ночного города. Каждая секунда тянулась целую вечность, а внутри всё горело от подступающей паники.

Макс зажмурился.

Он повторял себе раз за разом. Надо продержаться. Удержать мысль, не дать ей соскользнуть. Ещё немного. Всего пара минут. Казалось, эти дурацкие старинные часы на стене бьют прямо в голове.

Тик. Тик. Тик.

Медленно, не открывая глаз, он вытянул дрожащую руку к лакированной поверхности стола. Пальцы слепо зашарили по древесине, пока не наткнулись на холодную сталь. Металл скользнул в ладонь легко, будто у него была своя, извращённая воля, подталкивающая Макса к единственно верному решению.

Изнутри рукояти донеслась едва уловимая, зловещая вибрация. Предмет пульсировал, словно в воронёной стали билось крошечное сердце.

Он поднес пистолет к голове. Прижал холодное дуло к пульсирующей жилке на виске. Сталь была ледяной, она на секунду остудила пылающую кожу, но это не могло потушить пожар внутри черепной коробки. Огонь продолжал пожирать мысли.

Когда Макс снова открыл глаза, мир сузился до размеров часового круга. Оставалось меньше минуты. Он чувствовал каждый удар этого проклятого механического сердца.

Макс опустил руку на уровень груди и вгляделся в то, что сжимал в руке. Старый, надежный «Кольт» - оружие его отца. Настоящий кусок тяжёлого американской стали. Он медленно, с сухим металлическим хрустом оттянул затвор, досылая патрон в патронник. Звук получился слишком громким. Словно ставил точку.

Внезапно из глубины дома донёсся мерзкий звук — будто кто-то провёл ногтем по стеклу. Или по кости. Макс вжался в кресло, чувствуя, как холодная кожа липнет к спине. И в этот момент он понял: они уже здесь.

Макс сглотнул горький ком в горле, поднял пистолет и снова приставил ствол к виску. Руки дрожали так, что металл стучал по коже. Мушка больно царапнула кожу.

Десять секунд.

На последней, мёртвой секунде Макс замер. Палец на спусковом крючке превратился в кусок податливого воска.

Тик. Тик. Тик. ЩЁЛК!

Звук раздался внутри его собственного черепа — сухой, костяной щелчок, будто невидимая рука дёрнула за ржавый рычаг в его мозгу.

Реальность вокруг него треснула, и в то же мгновение его комната исчезла.

Стены растворились, а вместо них перед глазами вспыхнула улица. Чужая. Омерзительно серая. Дома выглядели как картонные декорации, мёртвые пустые тротуары под небом цвета мокрого асфальта были абсолютно безлюдны. Но в каждом тёмном окне стояли странные бледные фигуры. Они застыли неподвижно, прижавшись к стёклам, и их пустые глаза не мигая смотрели прямо на него сквозь слои истончившегося пространства. Десятки человеческих фигур.

— Нет, — прохрипел Макс. Голос прозвучал чуждо, как скрип несмазанных петель.

Он резко отшатнулся и едва не рухнул на землю, хватая ртом воздух, который вдруг стал густым и пах угарным газом.

В глазах потемнело. Когда он зажмурился и снова открыл их, серая улица пропала. Он снова сидел в своей комнате. Макс резко отдернул пистолет от головы и отшатнулся. Кресло качнулось, ножки с противным визгом проехались по паркету. Торшер мирно горел, тени уродливо изгибались, а на каминной полке все так же шли часы.

Вот только звук изменился.

Тук-тук... тук-тук... тук-тук...

Это был стук его собственного сердца, которое билось всё сильнее.

И тут Макс заметил кое-что ещё. За окном его собственной комнаты, прямо за стеклом, стояла бледная фигура и пристально смотрела на него.

Макс отшвырнул пистолет, будто тот внезапно стал невыносимо горячим. Оружие глухо ударилось о пол, но звук вышел странным — слишком гулким, будто дом поглотил его и теперь перекатывал где-то в своих тёмных внутренностях, прежде чем выпустить обратно.

Он прижался к спинке кресла, чувствуя, как кожа, пахнущая плесенью и чужим потом, липнет к рубашке. Пальцы судорожно вцепились в подлокотники, ногти царапнули потрескавшееся дерево. Внезапно часы на стене издали странный звук . Стрелки дёрнулись и пошли назад. Сначала медленно, потом всё быстрее, кружась в безумном танце, пока не слились в размытое жёлтое пятно.

Мир вокруг него не просто трещал — он перестраивался, подчиняясь законам, которые человеческий разум не способен вместить.

Из шкафа в углу донёсся скрежет — будто кто-то внутри водил когтями по дереву, пытаясь вырваться наружу. Дверцы задрожали, петли заскрипели, и одна из створок приоткрылась, выпуская наружу волну ледяного воздуха, пахнущего солью и гниющими водорослями — запахом, который никак не мог появиться в старом доме посреди города.

Макс хотел закричать, но голос застыл в горле, превратившись в сухой хрип. Он почувствовал, как по коже бегут мурашки, а волосы на затылке встают дыбом, будто что-то невидимое скользило по нему, изучая, пробуя на вкус.

Снаружи, за пределами окна, небо начало светиться тусклым, болезненно-зелёным светом. Над горизонтом нависло нечто огромное, с множеством глаз и щупалец, чьи очертания постоянно менялись, не давая взгляду зацепиться за них.

Макс почувствовал, как его сознание пытается отвергнуть увиденное, как глаза отказываются фокусироваться на этом нечто, а мозг судорожно ищет объяснение, которое не разрушит его рассудок.

В этот момент фигура за окном медленно подняла руку и прижала ладонь к стеклу.

Он резко вскочил и отступил к двери и рывком распахнул её, но тут же замер: в коридоре что-то шевельнулось. Не звук, не шаг — скорее ощущение, будто воздух на секунду стал гуще, плотнее, как будто сквозь него протиснулось что-то, не предназначенное для этого измерения.

Макс не шевелился, боясь даже вздохнуть. Он медленно повернул голову. Сердце в груди колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит рёбра.

В проёме, едва заметном в полумраке, стояло одно из существ. Оно не смотрело на Макса — голова существа была слегка наклонена, будто оно прислушивался к чему-то, чего человек слышать не мог. Из уголка рта сочилась густая, почти чёрная слизь, капая на пол с тихим, противным шлепком. Его глаза были пустыми, без зрачков, будто выжженными изнутри, но в этой пустоте Макс увидел что-то знакомое. Это скорее походило на ощущение: будто он уже видел этот взгляд раньше. Во снах. В кошмарах. В тех странных провалах памяти, которые он привык списывать на усталость. Длинные, неестественно тонкие пальцы существа медленно сжимались и разжимались, скребя по дверному косяку.