Атолий Ан – Просвещение в потёмках (страница 7)

— Так нас встретили! Не иначе. Со многими мы вчера переговорили. Никому здесь не нужно наше присутствие. Но неужели кто-то мог осмелиться... Забрался в дом, пока мы спали. Для запугивания. Чтобы мы убрались отсюда подобру-поздорову. Михаил Севастьянович, вы своих людей в узде не держите! — кипел Вельский.

— Дверь, — сказал магистр.

— Что — дверь?

— Дверь была закрыта изнутри. На засов.

Доктор открыл рот. Закрыл. Кашлянул опять — на этот раз нервно, не от простуды.

— Вы сами его задвинули? — повернулся дед Михей к Штерну. — Вы помните?

Магистр помнил. Смутно, как сквозь туман, но помнил. Да, он задвинул засов. Собственноручно. Лязг железа о паз до сих пор стоял у него в ушах.

— Вот и я о том, — дед Михей поднял глаза на доктора. — Ежели дверь заперта изнутри — как недоброжелатель внутрь попал? Через трубу печную? Через замочную скважину? Нет, барин.

Никто не прервал старейшину, и он продолжил:

— Вы все вчера сделали как я наказал? Оберег повесили? После третьего колокола не выходили? Не приняли вы сказки старика всерьёз.

Штерн молчал. Потом кивнул.

Дед Михей вздохнул тяжело, всем телом, словно на плечи ему лег невидимый груз.

— Значит, Глаша, — сказал он просто, без драматизма. — Животные, сами по себе, нечистой не нужны. Они их используют только чтобы до людей добраться. Как думаете, зачем им человек?

— Потому что он разумен. — неуверенно ответил Вельский.

— Потому, что только у него есть душа! Зло в первую очередь пытается завладеть не телом, но душой. Тело со временем сгниет, а душа вечна. А чтобы это сделать, в разум любого человека необходимо посеять зерно сомнения. Так легче завладеть сначала им, потом телом... Ну, и в последствии душой. Вот вы, господа учёные, до сих пор не верили в сказки. А теперь задумаетесь.

Аркадий Петрович снова закашлялся — надрывно, с присвистом, утирая рот платком. Глаза его слезились. Видно было, что сырая ночь не прошла даром: на скулах выступил нездоровый румянец, на лбу блестела испарина.

— Я думаю, — прохрипел он, отсмаркиваясь в платок, — что у нас труп убитого животного, неизвестный злоумышленник на свободе, магистр в глубоком нервном потрясении. А вы мне говорите о колдунье, которая сто лет как мертва?

— Может и не сто лет. Точного времени, как вы понимаете, я не знаю. Но о чем и предлагаю поразмыслить, так о том, что дверь была заперта изнутри, — тихо ответил старейшина. — Остальное осознавайте сами.

---

Ефим Карлович вернулся из своих воспоминаний о прошедшей ночи и сегодняшнего раннего утра. Теперь, после очередного обхода деревни и попыток выяснить причину страшных событий, которые успехом не увенчались, магистр сидел на крыльце их, с Аркадием Петровичем, дома, и пытался мыслить рационально.

Он посмотрел на свою правую руку. На ладони, у основания пальцев, как будто еще виднелся след — влажный, быстро высыхающий, словно того бесчисленного количества раз, когда он отмывал свои руки, было недостаточно. Собачья слюна? Или чья-то еще? Тот, кто ночью сидел под его кроватью...

Додумать он не успел. Мысль оборвал страшный кашель. На крыльце подле Штерна уже стоял доктор, привалившись к бревнам.

— Я начинаю сомневаться, — произнес Штерн, не поднимая головы.

— В чем именно? — голос доктора звучал глухо, простуженно, но в нем уже теплилась привычная ироничная интонация.

— Во всем. В рациональности происходящего. В пределах применимости научного метода. В собственном рассудке, черт возьми.

Вельский помолчал, потом шумно выдохнул через заложенный нос.

— Ефим, я ценю ваши переживания, действительно, но сейчас мы должны оперировать фактами. Давайте по порядку. Что мы имеем?

Он начался загибать пальцы — механически, как делал это на лекциях в Медицинской коллегии.

— Первое: убита собака. Жестоко, зверски. Второе: на двери оставлена надпись угрожающего характера. Третье: вы, уважаемый коллега, пережили острое нервное потрясение. Это факты. Все остальное — интерпретации.

— А дверь? — тихо спросил Штерн. — Засов, запертый изнутри.

— Могли запамятовать. Вы были не в себе. Человеческая память ненадежна — вам ли этого не знать? Вы сами могли отпереть дверь в сомнамбулическом состоянии, выйти, обнаружить труп животного, а потом запереть обратно. Психика вытеснила травмирующие воспоминания — классический случай диссоциативной амнезии.

И, мало ли кто в этой деревне на что способен. Мне кажется они здесь все с отклонениями от нормы. Мы не желательные гости, особенно для старейшины — продолжал доктор.

— А голос, Аркадий? Я слышал голос. Своей матери. Умершей. Тридцать лет назад. Не внутри головы — снаружи. Я физически ощущал колебания воздуха.

Доктор открыл рот, чтобы ответить, но вместо слов из горла вырвался очередной приступ кашля — долгий, мучительный. Он согнулся пополам, плечи затряслись. Когда приступ прошел, Вельский вытер испарину со лба и заговорил медленнее, словно экономя дыхание:

— Акустическая иллюзия. Болотные газы. Известно, что сероводород в определенной концентрации воздействует на височные доли мозга, вызывая слуховые галлюцинации. Добавьте сюда внушенное ожидание — вам целый вечер твердили про голоса и зовущих колдуний. Мозг достроил недостающее. Элементарно.

Аркадий Петрович долго молчал. Потом он заговорил — неожиданно тихо, без обычного своего апломба:

— Мне тоже снились кошмары этой ночью. Я не помню их содержания. Совсем. Только ощущение. Будто кто-то смотрит на меня из бездны.

Он замолчал.

— Возможно, вы правы, — выдавил Вельский наконец. — Возможно, здесь происходит нечто, что мы пока не в состоянии объяснить. Но это не значит, что объяснения нет. Это значит, что мы его еще не нашли. Я хотел бы сделать нашу работу скорее, на сколько это возможно, и убраться от сюда.

Доктор тяжело оттолкнулся от бревен, закутался плотнее в одеяло. У него на глазах угасал серый, бессолнечный день.

— Однако сейчас нам пора. Дед Михей приглашал к вечеру «на травяной чай». Он обещал, что сам произведёт опрос среди местных. Возможно, ему что-нибудь удастся разузнать о происшествии и всё прояснится. И уж точно нам расскажут «еще одну историю». Не знаю, как вы, а я намерен выслушать. Вдруг, эти дикие байки помогут нам понять здешний народ. В них может быть больше рационального зерна, чем мы полагали.

Он снова закашлялся, и магистр отметил про себя, что доханье стало глубже, влажнее. Простуда явно прогрессировала.

РИТУАЛЫ

Настасья боялась только одного на свете. Не темноты, не волков, не гнева отцова. Она боялась засмеяться на похоронах.

Страх этот был старый, постыдный, запрятанный глубоко, но всякий раз, когда в деревне кто-то умирал и она, вместе со всеми, облачалась в черное и шла к покойнику, страх этот просыпался и начинал ворочаться где-то под сердцем, как живой.

А все потому, что в голову ей — именно в такие минуты, в самый торжественный, самый скорбный миг — непременно лезли нелепые вещи. То она вспоминала, как соседский козел забрался в огород и вышел оттуда с репой на рогах, похожий на архиерея в митре. То представляла, как покойник — лежащий тут же, в гробу, с восковым лицом и сложенными на животе руками — вдруг чихнет, да так громко, что со стен посыплется столетняя пыль. Она давила в себе эти мысли, кусала губы до крови, отводила глаза, но уголки рта все равно ползли вверх, и тогда Настасья зажмуривалась и изо всех сил думала о чем-нибудь грустном. О том, что и она когда-нибудь умрет. Это помогало.

Она была девушкой тихой, тонкокостной, с пепельной косой. Вовсе не хотела никого оскорбить. Но с собой поделать ничего не могла. Так уж вышло.

Сегодняшний день должен был стать самым счастливым в ее жизни. С Игнатом они сговорились еще на Покров. Он был парень видный, работящий, не болтливый — правда, поговаривали, будто в соседнем уезде он сидел в холодной за кражу, но мало ли что болтают. Ей он казался надежным. Кольцо, которое он ей приготовил, — тонкое, серебряное, с бирюзовым камешком, — по слухам, было фамильное, от бабки. Оно лежало у него в кармане, и Настасья знала, что сегодня оно окажется на ее пальце. От одной этой мысли хотелось петь.

Но все пошло не так.

Намедни умер старик Панкрат. Дряхлый, ветхий — он и до смерти-то в основном лежал, так что разницы никто особо не заметил. Однако смерть есть смерть.

Еда была заготовлена, половина деревни уже несла к дому невесты пироги и соленья, все приготовления окончены.

Старейшина сказал, как отрезал:

— Оба обряда в один день проведем. Так мне сподручнее. Два раза туды-сюды через всю деревню не ходить. Ноги у меня не казенные.

Церкви не было — старая сгорела лет двадцать назад, а новую строить было не на что. Все обряды вёл староста Кузьма — грузный мужик, который когда-то недоучился на дьячка и потому знал наизусть несколько молитв, перемежая их народными заговорами. Жители привыкли. Рождались, женились, умирали — и всё под бормотание Кузьмы, густое от самогонной сивухи.

Настасья обмерла. Дурная примета, жизнь со смертью в один день. Хуже некуда. Она попыталась возразить — сначала тихо, потом в голос, — но бабы зашикали: «Не перечь, дура, Кузьма слова не меняет, еще обидится и вовсе венчать не станет». Пришлось смириться.

Утро выдалось серым, безветренным, душным. Свадьбу справляли в общем доме — длинной избе с прокопчёнными балками, где обычно собирали сходы. Гости расселись по лавкам: с одной стороны — свадебные, с хмелем и пирогами, с другой — печальные, в тёмных платках, пришедшие проститься с Панкратом. Гроб стоял тут же, в углу, на двух табуретах. Пахло воском и кислой капустой.