Ата Каушутов – У подножия Копетдага (страница 7)

— Покген-ага распорядился выдать мне ружье для охраны виноградника. Теперь я того шакала, что обирает лозы, обязательно сцапаю.

И он, не дожидаясь ответа, помчался сломя голову на склад.

В помещении правления по-прежнему сидел за столом Акмамед-ага. Склонившись над своими бумагами, он старательно водил пером.

— Можно к председателю? — осведомился у него Хошгельды.

Акмамед-ага, шепча что-то свое, невидящим взглядом посмотрел на него поверх очков. Видно, не сразу поняв, о чем его спрашивают, он немного помолчал и лишь потом ответил:

— Проходи, проходи, Хошгельды. Он у себя. Проходи, дорогой. Там, кроме Елли, никого нет.

— Салям-алейким! — громко произнес Хошгельды, отворив дверь в кабинет председателя.

— Смотри, да это, оказывается, Хошгельды! — воскликнул Покген. — Иди-ка сюда, иди и рассказывай…

Елли, встретившись глазами с вошедшим, смутился. Теперь ему стало ясно, каким образом Бахар могла выяснить, что до нее не доходят письма, что их кто-то перехватывает.

— Тебя и узнать нельзя, — продолжал Покген, оглядывая молодого человека. — Бравый джигит стал, ордена, медали!.. Ну как, благополучно вернулся?.

— Спасибо, Покген-ага, благополучно.

Настроение у Елли мгновенно испортилось, но он старался не показать виду и, гордо вскинув голову, в свою очередь тоже задал полагающиеся в таких случаях вопросы, выказав себя человеком благонамеренным и доброжелательным.

— Это очень хорошо, что ты вернулся, — искренне радовался Покген. — Поживешь в родном колхозе, поможешь нам в наших трудах. Отлично!

Хошгельды вынул из кармана направление на работу и положил его на стол.

— Покген-ага, я просил, чтобы меня направили сюда, именно в наш колхоз, где мне все знакомо, все по душе. Я ведь институт окончил. Ну вот меня и послали.

— Мы-то, признаться, все считали, что ты по военной линии пойдешь, а ты, оказывается, специалистом стал… — сказал Покген, протянув руку к бумаге.

— Я и учился, и в армии служил. Со второго курса пошел добровольцем на фронт и три года провоевал. А после ранения меня демобилизовали, и я вернулся в институт.

— Прекрасно! — произнес Покген с таким видом, будто уже успел прочесть направление. Он еще раз бросил взгляд на бумагу и опросил: — А ты по какой специальности окончил институт?

— Я агроном.

Когда-то давно у Покгена произошло крупное столкновение с участковым агрономом из-за определения срока сева. В дело вмешался райком партии, и Покгену было поставлено на вид. С тех пор много утекло воды в окрестных арыках, но к агрономам, особенно молодым, Покген и теперь относился с некоторым опасением. Похоже на то, что он считал, будто эти люди обязательно будут с ним спорить. Уж не из их ли числа и Хошгельды? Однако, подумав немного и снова покосившись на бумажку, Покген сказал:

— Так и говори, что агроном. Очень хорошо, прекрасно! — и, взглянув на Елли, добавил. — Видал? Из нашего колхоза уже агрономы пошли. Отлично! Теперь не придется спорить со всякими другими, посторонними. Свой есть!

Елли, важно сидевший рядом, не произнес ни звука, только кивнул головой.

Хошгельды почему-то сразу почувствовал, что изменить сложившийся в колхозе порядок будет не так-то легко. А изменить надо, он в этом сегодня твердо убедился.

— Не обязательно спорить, — добродушно сказал он. — Но я побывал на полях и кое о чем действительно хотел поговорить с вами, Покген-ага.

— Ты не спеши, — тоном опытного человека остановил его председатель и отложил бумажку. — Погоди, осмотрись немного. У нас, Хошгельды, работы в колхозе по горло. Понял? Не так все просто, как тебе кажется с первого взгляда. Вот, возьми нас, мы можно сказать, ночами не спим, круглые сутки трудимся и то не везде поспеваем. Так что тебе, Хошгельды, прежде чем браться за дело, следует потуже подпоясаться…

И Покген, все больше, и больше воодушевляясь, стал рассказывать о многообразном хозяйстве артели, которую он возглавлял уже не первый год, о недавно заведенных плантациях хлопчатника, о виноградниках, о богарных посевах пшеницы, о выкормке шелковичных червей, о бахчевых, о пасущихся в пустыне стадах, о ковровой мастерской, славящейся далеко за пределами района.

— Вон сколько дел у нас, — говорил он, гордо приосанившись, — да ничего, справляемся. Во время войны было куда труднее, одни женщины оставались, и то вытянули. А теперь и подавно справимся. План каждый год перевыполняем. Не было года, чтобы меньше ста процентов давали. Вот какие у нас дела, дорогой Хошгельды. Ну, нам, руководству, приходится иной раз и поспорить и поругаться. Вот с Елли Замановым — членом правления, или допустим, с Чары Байрамовым — секретарем партийной организации… Кстати, ты, Хошгельды, коммунист или все еще комсомолец?

— Да, я член партии. Я в партию вступил еще на фронте.

— Вот и хорошо. Отлично!.. Да, так вот, я по твоему лицу вижу, что ты сразу готов в бой ринуться. Походил, посмотрел — здесь не так, там не так, — все не. по тебе.

— Не все, Покген-ага, — улыбнулся Хошгельды. — Но многое. И потом, я же приехал работать.

— Будешь работать. На днях соберется правление, примем тебя в члены колхоза. Ведь у нас в колхозе каждое серьезное дело решает правление. Мы тебя известим. А пока два-три дня отдохни, осмотрись еще как следует и не одни недочеты отмечай, но и предложения обдумай, как эти недочеты устранить. Подготовься крепко, а потом уж приходи спорить и ругаться. Только, как говорят у нас в народе, — дерись и ругайся, а место для мира оставляй!.. Не забудешь, что я тебе сказал? — засмеялся Покген.

— Нет, Покген-ага, не забуду, — с признательностью произнес Хошгельды и, собираясь уходить, поднялся. — А подпоясался я крепко, об этом не беспокойтесь, — добавил он прощаясь.

Когда Хошгельды вышел, Покген сказал:

— Видал? Совсем ведь недавно пионером был, с красным галстуком ходил, в отряде на праздниках громко стихи читал. А теперь какой молодец! И уже агроном!

Елли вовсе не склонен был в такой мере восторгаться появлением в колхозе молодого агронома. Задавшись целью жениться на Бахар, он давно обратил внимание на ее переписку с Хошгельды и, не будем скрывать, приложил все усилия к тому, чтобы эта переписка прекратилась.

Что касается его отношения к Хошгельды, то к ревности тут примешивалась еще и зависть, ставшая с годами вообще наиболее ярко выраженной чертой его характера. Елли способен был потерять душевный покой из-за малейшего успеха, достигнутого другим человеком.

Как-то у одного из его родственников коза окотилась двойней. Елли весь день сгорал от зависти.

— У меня коза почему-то не приносит двойню. А у них, — пожалуйста! Что, моя коза хуже, что ли? По какому праву у них такое преимущество? Выходит, у них теперь вместо одной козы будет целых три!

Вот и сейчас Елли не только ощутил острую зависть к Хошгельды, но почувствовал, как в его душе вспыхнул огонек самой настоящей враждебности к молодому Пальванову.

«Что же это получается, — размышлял он. — Какой-то сосунок стал агрономом, а я так и останусь ничем! Как же это так. — значит, вчерашние пионеры опережают меня, человека бывалого, с большим опытом?»

Он пододвинул к себе лежавшее на столе направление и прежде всего в глаза ему бросилось: «…окончивший институт и имеющий стаж работы на опытной станции Хошгельды Пальванов…»

А Покген, как назло, повторил:

— Да, молодчина, агрономом стал…

Елли бросил бумажку на стол.

— Ой, не знаю… — неопределенно произнес он. — Да и вообще, что-то…

Он запнулся, будто не решаясь высказать свою мысль, и взглянул на Покгена, который, видимо, от души радовался приезду Хошгельды.

— А чего тут не знать? — удивился Покген. Он сам взял в руки бумагу и только теперь, не торопясь, прочел ее от начала до конца. — Тут все ясно, не в чем сомневаться. Хошгельды, агроном, по собственной просьбе направляется к нам. Об этом и написано.

— На бумаге можно что угодно написать, Покген-ага. Для того она и существует. Но я даже не об этом. Вспомни, как придирались к нам агрономы весной: «Это не так, то не так. Здесь не выполнил, там нарушил». А потом жалуются на тебя в район. Это же самые скандальные люди. Мне-то, как ты сам понимаешь, все равно, я с зоотехниками и ветеринарами умею ладить. А у тебя хлопот прибавится немало.

— По-твоему, он такой?

— Уверен!

Не может того быть. Он же здесь родился и вырос. Нет, Хошгельды будет жить с нами в мире и согласии, — возразил Покген.

— Ты, Покген-ага, слов нет, — человек с понятием. Но и тебе иной раз приходится ошибаться. Знаешь, говорят, куры всюду кудахчут одинаково. Вот так же и агрономы — все на один манер действуют. А кроме того, неужели ты не видишь, что Хошгельды на твое место метит, сам хочет стать башлыком…

— Из чего же это видно? — прервал его Покген.

— Стал бы он иначе в наш колхоз проситься! Чем ему на опытной станции плохо было? Я человека сразу вижу.

— Ну, это уж тебя шайтан с толку сбивает, — засмеялся Покген.

— Значит, ты его хочешь принять на работу?

— А как же? Раз район прислал, почему же не принять?

— Нет Покген-ага, так сразу, не проверив, нельзя брать на работу.

— Да что тут проверять? Он же из нашего колхоза. Мы его пионером помним, комсомольцем помним…

— Все это так, а только есть у меня сомнение — стоящий ли он агроном? Может, его просто прогнали с опытной станции за плохую работу и неуживчивый нрав? Такое дело надо еще крепко проверить. Я бы мог это сделать через моих друзей в городе.