Ася Петрова – Развод. Его бывшая жена (страница 31)
— Этого тоже не нужно. Не знаю я, Максим, — пожимаю плечами, — Если бы я знала ответ, как все исправить, я бы тебе его дала. Но увы.
Он хочет еще что-то сказать, но Софка с визгом несется обратно в комнату. В одной руке тащит медведя, а второй обвивает ногу Макса. Поднимает на него свои глазки и ласково говорит: “Спасибо”.
Глава 42. Максим
Я стою в дверях кухни и смотрю на Леру. Она моет посуду — быстрыми, почти резкими движениями, как будто не просто удаляет с тарелок остатки еды, а пытается вычистить саму злость, что накопилась внутри. Вода шумит, но мне слышен каждый ее вдох, каждый нервный выдох. Линия ее спины напряжена, плечи подняты, будто она готовится к атаке.
Ее лицо отражается в оконном стекле. Оно такое красивое, родное. Но сейчас в нем нет мягкости, к которой я привык. Оно закрыто, холодно. Она убегает от меня, ставит между нами невидимые стены. А я хочу одного — разрушить их.
Мне нужно подойти к ней. Почувствовать тепло ее кожи, вдохнуть аромат волос. Напомнить ей, что мы не просто люди, оказавшиеся в одной квартире. Что я все еще люблю ее.
Но вместо этого я застываю. Слова застревают в горле, тяжелым комом.
— Лера, — произношу наконец.
Она не оборачивается. Ее движения становятся еще резче, как будто мои слова только усиливают напряжение.
— Что? — голос режет, холодный, как лезвие ножа, — Софа зовет? Я сейчас подойду.
Я не могу сдержать улыбки. Имя Софы — маленькой девочки с большими глазами — вызывает в моей душе какое-то странное, необъяснимое тепло. Она такая открытая, честная. Несколько часов назад она устроила мне экскурсию по своей детской, показывала любимые игрушки, как будто мы давно знакомы.
— Нам нужно поговорить, — говорю, делая шаг вперед. — Вернее, я хочу многое сказать.
Она ставит тарелку на стол. Вода все еще бежит, создавая иллюзию того, что она занята, хотя я чувствую: Лера полностью сосредоточена на мне.
— Говори.
Ее тон безразличный, но я вижу, как напрягаются ее пальцы, как белеют костяшки.
— Лера... — мой голос дрожит. Я хочу, чтобы она поняла. Чтобы простила, — Я был дураком.
Она разворачивается ко мне. Ее глаза блестят, но это не слезы. Это гнев. Боль. Словно она проживает все снова — каждый мой косяк, мое предательство.
— Это все, что ты хочешь сказать? — голос звенит.
— Нет, — я качаю головой, чувствуя, как в горле становится сухо, — Я... Я должен был поступить иначе. Не закрываться, не прятать свои чувства. Я должен был открыться тебе.
— Открыться? — ее брови взмывают вверх, ирония в голосе обжигает меня, — Ты развалил нашу семью из-за того, что не мог просто сказать, что чувствуешь?
— Да, — говорю честно, хотя от этой правды хочется спрятаться, — Лолита... Когда она исчезла, я был сломлен. Я любил ее. Она была частью моей жизни. Но она... предала меня. Просто ушла. Я думал, что если закроюсь, если перестану показывать чувства, то смогу защитить себя.
Лера хмурится. Взглядом сверлит меня, проникает внутрь, и мне становится не по себе.
— Ты защитил себя, — она начинает говорить громче, — Но ты уничтожил нас. Макс, я не Лолита.
— Знаю, — шепчу, — Я понял это. Но слишком поздно.
Она отворачивается, смотрит в окно. Вечерний свет касается женского лица, придавая ему мягкость. Но я знаю: мягкости там нет. Только усталость и обида.
— Ты говоришь это сейчас, когда потерял все. А ты любил меня по-настоящему, Макс? Или я просто была заменой?
— Лера, ты не замена, — мои слова звучат резко, как выстрел, — Ты — единственная. Ты всегда была единственной. Просто я был трусом.
Ее плечи дергаются, как будто она хочет сказать что-то, но останавливает себя. В комнате становится тихо, слишком тихо.
— Я послал ее на все четыре стороны, Лера. Клянусь, она никогда больше не войдет в нашу жизнь. К Есе тоже не приблизится.
Лера медленно кивает, но я вижу: ее не так легко убедить. Она смотрит на меня взглядом человека, которого предали.
— Ты не знаешь всей правды... — наконец произносит она. Ее голос дрожит, но она держится.
— О чем ты?
— Как думаешь, чем она занималась все эти годы? Где нашла своего богатого покровителя? — ее голос звучит жестче, — Она жила той жизнью, Макс.
— Какой жизнью? — слова застревают в горле.
— Эскорт.
Это слово, как удар в грудь. Я не знаю, как реагировать.
В этот момент в дверях появляется Софа. Ее маленькая фигурка, кукла в руках кажутся такими настоящими, такими чистыми на фоне нашей грязной, тяжелой реальности.
— Дядя Максим, — тихо говорит она, глядя на меня снизу вверх.
Я отворачиваюсь от Леры и смотрю на девочку. В ней столько света, столько тепла, что я невольно улыбаюсь.
— Можно на ручки? — спрашивает она, вытягивая куклу перед собой.
— Конечно, можно, — отвечаю, забывая обо всем на свете.
Я подхватываю малышку и сажаю к себе на руки. Софа обнимает меня тонкими ладошками, прижимается ближе. Мягкие волосы щекочут мою щеку, а ее голос — детский, чистый — звучит как музыка.
— Ты весишь, как пёрышко, — шучу я.
— Это неправда, — она обиженно хмурится, но в глазах искорки смеха.
— У тебя в детстве была кукла? — вдруг спрашивает она.
— Нет, — улыбаюсь, чувствуя, как все мои тревоги отходят на второй план, — Я мечтал о велосипеде.
— А почему ты его не купил?
— У родителей не было денег, — честно отвечаю, — Но я сам сделал игрушечный велосипед. Из палок и резины.
Она хихикает, этот звук согревает меня.
— Смешно, — говорит Софа и добавляет: — Ты научишь меня кататься?
— Конечно, — отвечаю, чувствуя, как в груди разрастается теплый комок.
— Макс, — Лера зовет меня тихо, но в обращении ко мне я слышу что-то новое.
Поднимаю взгляд и встречаю ее глаза. Там нет прежней боли, только усталость и что-то, что похоже на прощение. Хотя мое воспаленное сознание могло выдать желаемое за действительное.
— Мне нужно уложить дочь, — говорит она, протягивая руки к Софе.
Я осторожно передаю дочку ей. Лера прижимает ребенка к себе, и я смотрю на них. Две мои девочки. Мои. И я поклялся себе: я сделаю все, чтобы никогда больше их не потерять.
Глава 43.
Это уже, наверно, тысячная попытка Еси до меня дозвониться. Телефон на столе вибрирует с такой силой, будто пытается пробиться сквозь тяжелое молчание, которое я установила между нами. Кажется, его гул проникает в меня, проникает прямо в мои нервы, заставляя их натянуться до предела. Но я не поднимаю трубку. Сердце колотится, словно у маленькой девочки, которую вот-вот застукают за шалостью. Я понимаю, что должна быть мудрее своей дочери, ведь это я здесь взрослая. Но обида... Она такая сильная, такая живая. Она лежит на душе, словно тяжелый камень, который я не могу сдвинуть.
Вибрация смолкает, но только на мгновение. Телефон снова оживает. Экран светится её именем, и я, несмотря на все усилия, не могу не посмотреть. Пальцы дрожат, когда я наконец поднимаю телефон, ловлю дыхание, а потом резко сбрасываю вызов. Но внутренний голос не даёт покоя.
Наконец, я сдаюсь. Телефон вибрирует в очередной раз, и я, уже не выдержав, хватаю его со стола. Большой палец дергается, когда касается зеленой кнопки, будто она обжигает. На другом конце провода слышится ее голос – тихий, уставший, словно ее жизнь давно потеряла краски.
– Мам... – начинает она едва слышно. Голос доносится будто издалека, и я мгновенно чувствую, как напрягаюсь. Сердце сжимается, как от слабого, но болезненного удара.
После её слов наступает тишина. Долгая, неловкая, болезненная тишина, от которой мне хочется кричать. Я слышу ее дыхание – неровное, прерывистое, будто она сейчас разрыдается. В комнате все вокруг кажется замершим. Только звук телевизора из детской пробивается сквозь натянутую паузу – Софка смотрит «Царевны». Её смех вдалеке кажется странно неуместным в этом моменте.
Я не выдерживаю первой. Эти минуты тишины давят на меня, как невидимая сила.
– Еся, ты хотела что-то сказать? – подталкиваю ее, стараясь говорить ровно, но в голосе все равно проскальзывает раздражение.
– Мне стыдно, мам. И я себя ненавижу.