Ася Михеева – Социальный эксперимент (страница 6)

— Да я не о том. Наш клиент кто? Родители с мелкими. Мороженое, добрый клоун, Танечка в костюме Микки Мауса. Сок, минералка, газировка. Безопасность и приличия. Публика по крошечке собранная, выпестованная. А на тебя кто пойдет? — ага, гопники. Сами не задержатся, а нашу публику за два сеанса распугают навсегда. Я ж тебя предупреждала.

Ирина понурилась.

— Ну да…

Эльза скривилась.

— Ты-то понятно. Когда из сортирной дыры лезешь, о карьере как-то не думается — воздуху бы. Но Тонька, балбес. Дважды два сложить… А! Подожди… Турниры-то ежегодно, забудут.

— Не забудут, — вдруг влез мальчик Женя и радостно захихикал, — и не дадут забыть. Ты, звезда, теперь звезда навеки, потому что рыцари побеждают чудовищ нечасто на самом-то деле, а легенды народу нужны.

Эльза вдруг побелела и схватилась ладонью за рот.

— Что такое? — удивилась Ирина, а Женя продолжал, — нас, пиарщиков, таким делам учат. Легенд — их же мало настоящих-то, и коли повторяются — надо хватать. Даром что это тебе руку оторвали («Ну, не оторвали…» — возразила ничего не понимающая Ирина), а надо наоборот, зато и Серафиму откачали, то бишь ты, между прочим, еще и не убийца…

Эльза отвернулась и стала рыться в книжках.

— Да, — сказал Женя, — и маму ейную тебе полагалось бы как раз порвать… но и без этого сойдет. Архетипы — страшная сила. Тебя еще поколения два-три помнить будет.

— Вот она, — тусклым голосом сказала Эльза, открывая книгу, —

«Неисцелимая

в плече нечистого кровоточащая

зияла язва — сустав разъялся,

лопнули жилы; стяжал в сражении

победу Беовульф, а Грендель бегством

в нору болотную упасся, гибнущий,

в берлогу смрадную бежал, предчуя

смерть близкую; земная жизнь его

уже кончилась…»

Мальчик Женя притих, Тони с шумом пил чай, Ирина откинулась в складном кресле, внимательно слушая эльзино чтение, и вертела здоровой рукой в кармане бумажный прямоугольник.

«Виктор Мишле. Экстренная Ремонтная бригада внешних сооружений. Зона 2, Уровень 8, Блок 417- С26»

Электрик. Год Корабля 323

Даже по прошествии многих лет Володька часто видел во сне баньши. Черные лохматые тряпки, висящие на ветках, несущиеся по ужасному, огромному, такому неправильному небу. Баньши сами по себе не были опасны, так, «неагрессивная форма жизни», но это небо… Даже отец как-то ежился, выходя из времянки на открытый воздух.

Они с отцом тянули сетку от спешно строимой ГЭС к жилым кварталам. Энергию Катеров экономили. Какие-то незнакомые парни расчищали просеку и врывали столбы, а отец в кошках висел на верхушке столба и крепил провод. Володьке, стоявшему на подхвате, приходилось постоянно таращиться вверх. Белые и серые завитки, башни, клочья падали вбок, из-за леса появлялись новые. Казалось, что они с отцом висят на стене и разглядывают пар, сползающий по трубам рефрижераторной.

— Ты что, заснул опять? — раздраженно шипел отец.

Володька совал ему сменный ключ или проволоку, отец бросал вниз предыдущие инструменты.

— Достань пару изоляторов.

— На.

— Не этих.

— Пап, отпусти меня на обед к сибле?

— А пожрать? Я тебя вечером на руках, что ли, понесу?

— А ты мне хлебушка отложи, я в смену перекусаю.

— Ты к ней каждый день ходишь. У девки мать есть. Дай четырнадцатый.

— Вот. Ширка в разведке. Там карантин длинный, она между рейдами все равно в садик не попадает. Сонька уже вся задерганная.

— Сколько она уже в интернате? Кусачки.

— Два месяца точно.

— Да, рановато… Ну, в выходной возьми ее к нам, я все равно к Валентине пойду. Только чтоб никакого срача! И если она мне опять в инструмент залезет, на себя пеняй. Все, тяни провод.

Он бежал по просеке, стараясь смотреть под ноги — сбоку стволы, стволы — больно уж не похоже на привычный зеленый огуречник оранжерей, чуть вверх — небо. Голубое, лакированное. Бр-р-р. Да и дорожка вся в каких-то торчушках — то помятости покрытия (кочки, сказал отец), то вообще возмутительные подножки — корни, трава какая-то. Только возле интернатов наконец-то залили нормальное покрытие, гладкое, можно идти, не глядя под ноги.

Малявочник был открыт — въезжала машина с обедом. Володька проскользнул вдоль ворот, свистнул кибу — охраннику, чтобы его зарегистрировали и шмыгнул в летнюю обеденную, над которой, как нарочно, даже тент сняли. Впрочем, малята-то неба вообще не боятся.

Сонькину группу как раз рассаживали. Два десятка трехлеток пищали, ныли, подскакивали и слезали с лавок. Володька окликнул Ольгишну — ту няньку, что возилась к нему поближе:

— Я Соньку сам покормлю, а?

— Стой там, — проворчала Ольгишна, — запретили с наружниками контакты.

— Какой же я наружник? — поразился Володька, — мы ж в периметре работаем!

— Какой, какой. А хоть какой. На Третьей Базе зараза. Стой в уголку, да смотри, скоро и это запретят.

— Я ее послезавтра взять хотел… — сообразил Володька

— Ох, милый… — вздохнула нянька, — да я ж завсегда, ребенкам в интернате подолгу нехорошо, а вот видишь… Я тебя знаю, ты парнишка хороший, что бы и не дать сестричку, а вот неладно… да и невкусная эта рыба, и чистить ее повара замучиваются, и кто ее еще знает, вредная она или нет, а сразу деткам…

Володька и сам без особой охоты ел рыбу, но другой местной еды пока не было — что-то не успело вырасти, что-то не прошло еще всех проверок на токсичность. Он сочувственно посопел и вытянул шею, разглядывая Соньку.

Вот они — черненькие блестящие волосики, ручка с перевязочкой на запястье, размахивающая ложкой. Она смотрела в сторону бака с ухой и нетерпеливо подпрыгивала на лавке. «Не дадут. И на закорках не поносишь теперь. Как она, одна? По вечерам наверняка ревет». У Володьки предательски задрожал подбородок, но он скрепился.

Туча, переползающая впереди между крышами интерната, разорвалась на части. Володька непроизвольно посмотрел вверх, и облегченно вздохнул, увидев заволокший небо туман. И тут прямо над его головой полетела стайка баньши. Володька стоял, замерший, и только когда последний черный клок исчез в тумане, услышал причитания Ольгишны и Сонькин плач.

— Нельзя, милая, к братику. Ну нельзя, лапочка, другой раз. Помаши сибсу ручкой, он придет потом, потом, сейчас кушать надо… Иди, Вовка, иди. Не тревожь ее. Позвони на недельке с участка, мы ж скажем, когда разрешат… Иди же, ну?

Ширка нашла его возле водокачки. Обитатели поселка мрачно набирали ведра и удалялись, или останавливались и трепались на тему того, что водопровод обещали проложить еще по теплу, а скоро, говорят, средняя температура свалится к нулю, а во времянке и так жить невозможно…

Ширли сидела прямо на кочке, в сторонке от судачащих строителей и гоняла во рту зубочистку. Только подойдя к Ширли вплотную, Володька понял, что зубочистка у ней не обычная, пластиковая, а органическая, тоненькая, с пушистой метелкой на конце.

— Это съедобное? — восхитился он.

Ширли, казалось, не сразу поняла вопрос, затем вытащила зубочистку изо рта и поглядела на нее:

— Трава-то? Для коров съедобное.

Она отшвырнула зубочистку в невысокие заросли, из которых, похоже, и выдернула, и с затруднением поглядела на Володьку.

— Как там Сонья?

— Меня к ней больше не пускают, — мрачно ответил он, — карантин какой-то.

— Что попало… Осень началась, холодно, ультрафиолета мало — у всех иммунитет валится, и сразу карантин… Нет чтоб побольше иммуномодуляторов спустить, козлы вонючие

— Мне говорили, зараза…

— Зараза на Третьей. До нас дойдет, конечно.

— Так правда?

— А ты как думал? — удивилась Ширли, — и на Земле люди болели, а тут неизвестная фауна. К тому же если мы их едим, неудивительно, что они нас едят, правда?

За что Володька уважал Ширку — так за то, что она говорила с ним, не как с маленьким. Иной раз половину того, что она говорила, Володька не понимал, но изо всех сил делал осведомленный вид.