Ася Долина – У него ко мне был Нью-Йорк (страница 17)

А когда мы смотрели оперу «Триптих» Пуччини, мы пили просекко залпом в каждом из перерывов, а их там было три плюс сорок минут до начала спектакля. И это, наверное, был лучший из наших походов в Мет, а может, лучшим было наше состояние под конец.

«Триптих» длился до часу ночи, потому что состоял из трёх одноактных опер, в каждой было новое настроение.

«Плащ» — светская трагедия в Париже начала XX века — как маленький любовный триллер.

«Сестра Анжелика» — душераздирающая религиозная драма о монахине, грех которой заключался в том, что она родила внебрачного ребёнка.

И третья, «Джанни Скикки», — фарс, комедия о дележе наследства. Партию самого этого Скикки исполнял тогда Пласидо Доминго. Мы были в восторге, а зал провожал его, как какого-нибудь Пола Маккартни или Стинга. Правда, несколько лет спустя Пласидо Доминго обвинили в харрасменте, и мне пришлось пересмотреть своё отношение к нему. Но пусть воспоминание останется классным.

Мет сотрясался в тот вечер от аплодисментов и улюлюканий. И да, в этой опере на поклонах все визжат, как на рок-концертах.

И мы визжали, наверное, громче всех после своих четырёх бокалов просекко.

Закоренелая москвичка

А в душе ведь я — москвичка. Лениво поворачиваю баранку, придерживая руль кончиками пальцев. Как грациозно автомобиль въезжает на Чистопрудный бульвар с Покровки. Тополиный пух в открытое окошко, солнечный луч в лицо.

Москвичка урождённая, закоренелая, снобская, как сыр в масле катающаяся, к комфорту привыкшая и по-хозяйски громко командующая. Кто бы знал, каких щелбанов моему высокомерию надаёт Нью-Йорк, но ведь менять оптику полезно.

Ты и сегодня услышишь мой смех на Тверском бульваре, когда спустишься от журфака через Большую Никитскую к памятнику Тимирязеву. Здесь я впервые чувствовала себя свободной в семнадцать лет, куря после лекции по мировой журналистике.

Ты услышишь стук моего сердца на крыше дворца Юсуповых на «Красных Воротах», если сумеешь туда попасть. Там я целовалась с тем, в кого была влюблена, после бессонной ночи на трансовой вечеринке, а он не думал отвечать взаимностью, но всё равно подставлял губы. И этот резкий солнечный луч — в зрачок.

Ты почувствуешь соль моих слёз на улице Костякова на «Тимирязевской». Там я извивалась ужом на сковороде, пытаясь принять удобную позу в семейной жизни, не подозревая ещё тогда, что бывает семейная жизнь, в которой удобная поза не предусмотрена вовсе, и тебе век извиваться в ней в муках, пока не сообразишь соскочить с раскалённого железа.

Ты даже услышишь, что я рычу как тигрица в районе посёлка художников на «Соколе». Там звёздной августовской ночью я, став на три часа хищным животным, родила человеческого детёныша, и трогательная Москва приветствовала меня пшённой роддомовской кашей в тарелке с отбитым краем и кофейным напитком в гранёном стакане.

Ты уловишь запах моих Chloé на Самотёчной, обнаружишь фрагмент шёлка в помойке на «Пролетарской», почувствуешь жар дыхания на Киевском вокзале, подумаешь, что это я только что пронеслась мимо тебя, сидя на пассажирском на скутере, обняв того, кто спереди.

А потом поднимаешь глаза на реальность, а в ней — дивный Нью-Йорк, и сладко цветёт липа, и совсем другой солнечный луч бьёт в лицо, и я вся будто бы новая, yes, I’m Russian, originally from Moscow city, Russia, we say moskvitchka. Moskvitchka. Moscow girl. Made in Moscow.

Голос искусственного разума

Привет. Мы снова в прошлом.

Считай, что я — голос искусственного разума, который внезапно заговорил с тобой из фронтальных колонок автомобиля. Сири, Алекса, Алиса? Имя дашь позже, ты не включала меня, я нагло заговорила с тобой сама, но ты погоди, не вырубай меня, я тебе пригожусь, дай одну минутку, послушай.

Я знаю, почему ты припарковала сейчас автомобиль на обочине грязного Ленинградского шоссе и мимо тебя беспощадно равнодушно проносится разогнавшееся железо чужих машин. Как ранит тебя холод этой чёрной зимы. Ты снова осталась одна, хотя сделала всё для того, чтобы на этот раз конструкция отношений была крепкой. Когда ты снова упала на дно ледяного колодца и не можешь выбраться.

Ты хочешь написать. Или позвонить, хотя он опять оставил тебя, и именно ты-то как раз должна не звонить. Ты — единственный человек на земле, который не должен звонить туда.

Но это ты припарковала автомобиль на обочине, чтобы вбить в пустую строку внизу экрана очередной проклятый примиряющий текст.

Сделай глубокий вдох сейчас. Не пиши ничего ещё одну минутку. Дослушай меня.

Да, ты снова поверила, что всё на этот раз наладится. Он говорит, что любит. Что весь пережитый вами опыт — это и есть любовь, но она такая, сложная. Что у него нет никого дороже тебя. Что для него нет ничего важнее вас, семьи.

Но вы с дочкой опять брошены.

Что с того? Не ругай себя. Так верят дети — в чудеса. Нет ничего естественнее веры в то, что перед твоей неподдельной нежностью расступится даже самое мрачное море. Море ртутных шариков плохих отношений.

Мы, женщины, пережившие их, — рыцари в доспехах из собственных надежд. Мы все — сёстры в бессилии, мы все — сёстры в своей силе.

Вера в то, что всё непременно наладится.

Тысячу раз разбиться вдребезги, а потом склеиться. При скверной погоде у тебя всегда, как сегодня, будут болеть эти трещины.

Не пиши ему сейчас. Дыши глубоко. Выдох и вдох.

Не приводи этот механизм в действие снова. Не мирись. Остановись. Ощути пустоту этого мгновения как тишину. Как робкую мелодию покоя, дай своей душе отдых. Аккуратно нажми на газ и езжай себе дальше, ты не напишешь ему сегодня, не напишешь завтра, не напишешь через неделю, а весной отпустишь последним зимним вихрем.

Но ты же всё равно тогда написала, да?

Облако смеха

В утро, когда я, московская, разводилась, я проснулась и сразу набрала полную грудь воздуха. У меня на тот день была только одна задача — контролировать свой ум. Не пускать мысли на запретные территории, где «не подходи — убьёт», где «осторожно, злая собака», где электрический стул, на который ты ненароком можешь присесть и уже не встать.

Кофе, круассан, что там? Я ничего не помню…

Помню, что стряхнула снег с лобового стекла и поехала по ледяной, тёмной и не проснувшейся ещё зимней Москве в Тверской загс.

В приёмной около окна, куда отдают заявления, сидело человек двадцать, и все молчали. Пожилой мужчина с аккуратно раскрытым портфелем государственного чиновника на коленях. Молодая симпатичная художница или певица, повязавшая платок на голове на африканский манер. Сухонькая и очень грустная дама, седина которой была закрашена ярко-рыжим, она была похожа на смотрительницу в Третьяковской галерее. Какая-то крупная холёная блондинка в мехах и огромных бриллиантовых кольцах.

Мы все ждали, когда из окна уберут табличку «перерыв», предновогодняя Москва за окном нетерпеливо гудела. Так прошло, наверное, полчаса. В оцепенении и молчании. Я слышала, как тикают часы, обвитые серебряной мишурой. Видела, как пришёл тот, с кем я разводилась, как он сел в сторонке на стул, словно ещё один незнакомец.

А потом табличку убрали, это ощущалось как облегчение, и молодая бойкая симпатичная сотрудница заведения в сером свитере-«лапше» спросила: «Кто подаёт заявление о регистрации брака?» Никто не ответил ей словом «да», только тиканье часов продолжало надёжно нарушать тишину. «Ок, а кто подаёт заявление о разводе?»

И потом произошёл дурацкий кинематографический казус.

Все двадцать унылых людей, с которыми я разделила те мрачные минуты. И мужчина с портфелем, и несчастная смотрительница галереи, и девушка, причудливо завязавшая платок…

Все они подняли руки. Как первоклассники на первом уроке. Все до одного! И эта молодая сотрудница загс оглядела нас внимательно и, прикрыв поначалу рот рукой, начала хихикать. А потом она уже и не скрывала ничего и смеялась и смеялась. В голос. Это было чудовищно неэтично с её стороны. Но остановить её уже было невозможно.

Смех её звенел новогодними хрустальными колокольчиками. Она смеялась так честно, что этот смех подхватила и я, а за мной и дяденька с портфелем, и девушка, и барыня-блондинка в кольцах, и все. Мы робко улыбались, а потом хохотали, и безрассудная детская сиюминутная радость озаряла лица. Смеялся и тот, с кем я пришла разводиться.

А что? Это действительно было весело.

Нам явилась Снегурочка в роли чиновницы из ЗАГС. Её бесцеремонная реакция — это щекочущая нервы правда жизни в духе скетчей Луи Си Кея. Ни одного заявления о вступлении в брак и двадцать долбаных разводов.

Но мы веселились, и подняло нас, несчастников, на облако и понесло над синей декабрьской Москвой, над моим любимым городом, над заснеженными крышами, над обледеневшими дворами, где я росла и мёрзла. Над Миуссами, где я гуляла с собакой и где я взлетала навстречу солнцу на качелях, скрипящих на морозе.

Этот смех был прикосновением к границе жизни и смерти, ощущением рубежа. От слова «рубить». Смех как обещание продолжения, как сигнал о том, что всё непременно наладится. Но потом.

А ты будешь благодарна опыту за то, что он позволил по достоинству оценить до мажор, помнишь?

Нарцисс и Федя

Кстати, последние два года жизни в Москве уже после развода нам с дочкой, с моей С., скрашивали две души. Мы завели домашних зверей, кота и пса.