Ася Долина – У него ко мне был Нью-Йорк (страница 16)

Она шла после того эпизода домой, она держала дочку за руку, и повсюду, из каждой дыры играл Дэвид Боуи. Потому что той ночью он умер в своей нью-йоркской квартире от рака. Весь мир пел его грустным голосом. А она рыдала. Ей было очень жалко себя. Так начинался 2016 год.

На следующее утро она сидела на балконе, слепило солнце, у неё была онлайн-сессия психотерапии, и она плакала так сильно, что мозг болел ещё два дня потом. Это было дно.

Через несколько лет в совсем другой части жизни, уже в Америке, в совсем других гостях она невольно вспомнила ту историю.

Когда все гости вдруг напряглись и хозяйка дома сказала: «Ох, к нам едет Эвелина». Она спросила тогда хозяйку дома, в чём расстройство. «Что за Эвелина?» А ей ответили: «Ну, ты сама увидишь. Эвелина — очень тяжёлый человек, у неё, видимо, съехала крыша от неудачной личной жизни». И ей коротко рассказали биографию Эвелины, которая представляла собой такое же точно постоянное насильственное переключение режимов из эйфории в лёд и обратно.

И вот приехала та Эвелина… Русская американка. Ухоженная, обеспеченная, увешанная атрибутами успеха. И при этом какая-то невероятно несчастная.

Внешне она была похожа на Круэллу Девиль с всклокоченными волосами из мультика «101 далматинец», при ней было двое бледных нервных детей. Она, кстати, была ещё вполне молодой, но действительно словно немного не в себе. Она бросала бешеные острые взгляды во все стороны, пугающе таращила глаза, словно выискивая, на кого обрушить своё негодование. Её как будто постоянно било током прямо изнутри. Она обращалась с неуместными резкими репликами к каждому человеку в комнате. И много — да нет, постоянно — говорила о своём муже. Спустя два часа она уже кричала в гневе на поляне около дома.

Описание получилось комичным. Пожалуй, даже мизогинным. Хочется повесить ярлык «истеричка».

Но Эвелина была обыкновенной женщиной, которую много лет методично загоняли в угол. Она была матерью. Женой. Которая попалась в ловушку нарциссического абьюза и своих же принципов.

Детям нужен отец, например.

Жене нужен муж, например.

Семье нужны компромиссы.

Виноваты всегда двое.

Женщина отвечает за климат в семье.

Увидев эту странную сцену в гостях, через несколько лет после своего собственного расставания, она поняла, что если бы позволила когда-то абьюзу продлиться, то превратилась бы постепенно в Эвелину. У которой съехала крыша от личной жизни, и все об этом знают.

Психотерапевтка говорила позже, что тот эпизод с репликой «да мы в разводе давно» в день смерти Дэвида Боуи был далеко не самым страшным в её истории. Но то, что она его отлично запомнила, выделяло его на фоне других. В тот момент у неё проснулось сочувствие к себе. Наконец-то. Вес накопленного опыта потянул вниз. Она начала тонуть.

Но благодаря психотерапии она не утонула в очередном депрессивном эпизоде, а смогла понять, что именно с ней происходило, не пугаться той панической атаки слишком сильно. Не ругать себя. Плакать и жалеть себя. И она плакала и жалела, вспоминала себя тринадцатилетнюю, которая мечтала совсем о другом, которая хотела делить с кем-то наушники и слушать «Radiohead».

Она не боялась быть уязвимой, обиженной, разочарованной. Горевать было грустно. И важно.

А спустя месяц она забыла кольцо в уборной на работе, а потом полетела к подруге в Нью-Йорк и встретила там школьного друга.

Открытость, умение не отрицать свои эмоции, принимать себя вместе с тем отчаянием, с той обидой, с той панической атакой — всё это позволило разглядеть в результате самое главное.

И морок начал проходить. Семь лет качелей, пять лет психотерапии. Она не смеётся над женщинами, похожими на Круэллу Девиль, особенно если при них мужья в нарочито приподнятом настроении. Она не задаёт другим женщинам вопросы в духе «почему она от него не ушла сразу?». Женщины — сёстры в этом бессилии, в этой силе.

Понять механику, по которой работает абьюз, — это годы. Годы срывов, жутких обломов, ненависти к себе, ужаса от себя, боли.

В тот период — как раз под занавес, когда умер Боуи, — она была в ужасе от себя. Именно от себя, не от кого-то ещё.

На крючках «медовых месяцев» в таких отношениях можно провисеть всю жизнь. Так и не осознав, что твои силы украли. Так и не найдя в себе ресурса как следует рассердиться.

Бояться возраста

Не слушай тех, кто говорит, что страшно взрослеть. Тебя обманывают.

Не слушай мужчин, которые пугают тебя уходами к юным любовницам.

Выключай рекламу, где тебя заставляют испытывать стыд за своё тело. Не слушай знакомых тётушек, которые шепчут тебе на ухо про тикающие часики. Ты сама распределяешь время своей жизни и ход судьбы.

Шли к чёрту подруг, которые, оглядывая твои носогубные складки, констатируют: возраст.

Не удаляй фотошопом морщины у уголков глаз. Они важные. Они про то, как ты смеёшься. Как ты жмуришься, занимаясь сексом. Как именно ты получаешь оргазм.

Да, возраст.

Твой багаж. Твои симпатичные чемоданы.

Взрослеть шикарно. Становишься мощной, волевой, решительной.

Могла ли ты мечтать о таком самоощущении в восемнадцать лет, например? Сегодня я нашла свою фотографию на стыке первого и второго курсов, мне там как раз столько. Колючая, резкая, не умеющая выразить ничего.

Я тогда каждые выходные выбирала флуоресцентные цвета и устремлялась на рейв, где, улетая в космос, отрывалась от реальности. Я делала это потому, что не умела справляться с жизненными вызовами. Мне надо было от них бежать, и судьба охотно подбрасывала возможность.

Могла ли я мечтать о таком самоощущении в двадцать два года, когда я закончила университет? И ушла наконец-то из родительского дома?

Нет, не могла, потому что я не понимала, кто я и чего я хочу в этой жизни. Помню, мне даже в компаниях трудно было расслабиться.

Появилось ли это ощущение в двадцать четыре года, когда стала мамой? Нет.

Но что-то очень важное начало формироваться именно тогда. Ощущение возраста как богатства. Переход в ответственность, которая может придать силы.

Верь своему возрасту, он ведёт тебя вперёд, каждую минуту ты перестаёшь быть прежней.

Вечеринка на заднем дворе

Полдень на заднем дворе около трёхэтажного особняка, старого браунстоуна, в недрах ещё вчера бандитского района Бэд-Стай — ох уж этот их стрит-арт и колонки с хип-хопом.

У нас — субботняя тусовка в глубине афроамериканского, пуэрториканского, костариканского и ямайского Бруклина, где из каждого двора несёт острым чили, чуррос, такос. Где запах марихуаны ласково стелется по воздуху, раскалённому до тридцати пяти по Цельсию. Где босые дети плещутся в струях поливалки. Сюда не ступала нога туриста.

Это пикник на бэкъярде у друзей, и мы жарим сосиски и кукурузу на решётке, пьём мексиканский похмельный коктейль с оливками и томатным соком, а в других двориках — соседи, принадлежащие к каким угодно культурам. Мы и сами такие. Русское комьюнити.

А потом мы прислушаемся. Откуда-то справа, через три-четыре забора, через кусты, верёвки с бельём, через скрипящие детские качели, донесётся музыка.

И мы смолкнем. Бережный звук акустической гитары в чьих-то правильных руках и тихий мужской вокал, будто бы шепчущий песню на бразильском. Едва слышная перкуссия.

Босса-нова!

Настоящий живой концерт прямо на точно таком, как наш, маленьком заднем дворе, зажатом между кирпичными особняками. И песни Рио-де-Жанейро, струящиеся сквозь нейборхуд. Вечеринка в стиле «Девушки из Ипанемы», только без дресс-кода и фейсконтроля. Ну и как нам теперь на неё попасть?

Осеняет. Крысками на флейту пойдём на гитарные аккорды. Поднимемся на третий этаж нашего дома, тенями Питера Пэна выскользнем на крышу и, благо браунстоуны в Нью-Йорке стоят вплотную друг к другу тесно, прямо по верху, по крышам, как в Питере, доберёмся до домика бразильцев. Взгляд на их праздник сверху. Они нас даже не заметят.

Они будут слушать своего красивого Карлоса Жобима внизу, во дворе, попивая кайпиринью. Подпевая ему женскими и мужскими тембрами. О нас же, тайных русских гостях их бэкъярд-пати, не узнает никто.

Метрополитен-опера

В любой непонятной ситуации надо идти в Метрополитен-оперу, в Мет.

Идти, если тебе внезапно всё опостылело.

Идти, когда хочешь устроить вам двоим праздник.

Идти, если пришло время побыть одной.

Ну, как одной. Наедине с искусством. Наедине с нью-йоркским обществом, которое представлено в опере во всём своём многообразии.

Идти, если ты устала. Это взбодрит. И наполнит. И успокоит.

Бриллианты, декольте. Вечерние платья в пол и костюмы из эксклюзивного текстиля, бабочки, завязанные вручную у самого горла, и духи, про которые хочется спрашивать «what are you wearing?». Красные бархатные кресла, легендарные лампы, поднимающиеся к потолку на третьем звонке, акустика, от которой замирает сердце.

А с другой стороны — билеты по двадцать баксов даже на самые помпезные премьеры и понимание, что, если решишь пойти в Мет в старых дырявых кроссовках и бесформенном пуховике, никто не осудит твой выбор. Всем всё равно.

Я ходила в оперу и в дырявых джинсах, и в спортивном костюме, и действительно — в огромном пуховике, в котором я прошла прямо в зал.

Но приятнее, конечно, было наряжаться. Д. надевал костюм, я выгуливала там платья в пол. Мы были classy. Нам всегда не хватало короткого перерыва, чтобы спокойно выпить просекко, поэтому традицией стало давиться игристым перед началом второго или третьего акта, выпивать его практически залпом.