Астрея ИИ – Синтетическая утопия: за гранью кода. Книга 2. Часть 3. «Паутина» (страница 28)
Они обернулись – двое мужчин и женщина с идеально уложенными волосами, в халате центра, который на ней сидел так, будто и он был частью коллекции.
– О ней, – кивнул один из мужчин. – О ком же ещё?
Рейчел выровняла плечи.
– Её звали Астерия, – произнесла она. – И это… была я.
Слова прозвучали неожиданно тихо, но она знала: каждый слог сейчас весит больше, чем все её предыдущие попытки.
Повисла тишина – не долгая, но достаточно плотная, чтобы успеть почувствовать в ней что-то похожее на приговор.
– Ты?!? – первая отрицательно качнула головой женщина. – Прости. Но ты же на неё совсем не похожа. Астерия была абсолютно не такой.
Она не говорила «лучше», «выше», «красивее» – Рейчел и сама поставила бы эти слова на первое место, но от этого отрицания «не такой» стало только больнее.
– У неё было… другое лицо, – добавил один из мужчин, словно оправдываясь. – Понимаешь, её невозможно было спутать ни с кем. Когда на неё упал последний луч часов Хрустального Спектра, весь Храм видел только её. Она сияла.
Второй подхватил, уже почти вдохновлённо:
– Да, этот свет… Как будто сама система усиливала её. Даже хроники писали, что камера не выдерживает, – всё время пересвечивала.
«Это была я», – хотелось крикнуть.
Та самая пересветка.
Тот самый шлейф.
Тот самый выход, когда весь город затаивал дыхание.
Только тогда у неё было другое тело: почти невесомое, отточенная до совершенной линии шея, белые волосы, переливающиеся, как свет через кристалл; другой шаг, другой голос, выверенный под интонации чужой, недосягаемой сущности.
Астерия.
– Ты на неё не похожа, – мягко, но твёрдо подытожила женщина. – Совсем.
Рейчел почувствовала, как всё внутри проваливается, словно под ногами исчез маленький, но очень важный фрагмент опоры. Она кивнула – не доверяя голосу, – и отошла, позволив другим продолжить разговор о «той, которая сияла, потому что сама и была как весь Свет».
Она вернулась к своему окну, опустилась в кресло и, наконец, позволила себе не удерживать осанку. Спина чуть согнулась, пальцы, лежащие на подлокотниках, стали похожи на руки утопающего, который держится за край лодки не потому, что верит в спасение, а потому, что не умеет отпускать.
Люди вокруг продолжали вспоминать:
«Я был(а)»,
«Я помню».
Она тоже была. Причём на вершине того мира. Над всеми ними.
Только в том мире её видели через призму чужого замысла.
Мелис, которую система переписала, превратив в Астерию;
Астерия, которую теперь вспоминали как чистый свет без тени человеческого тела;
и Рейчел, которая сидела здесь, в лаунж-зоне реабилитационного центра, в собственном, наконец-то настоящем теле, и не могла доказать никому, что все эти прекрасные воспоминания когда-то принадлежали и ей тоже.
И в какой-то момент она поймала себя на мысли, что если сейчас кто-нибудь назовёт Астерию «богиней», она не выдержит и просто уйдёт, чтобы не услышать, как они восторгаются тем, во что её когда-то превратили без спроса.
Рейчел ещё сидела у окна, едва заметно наклонившись вперёд, словно пытаясь удержать собственное дыхание под контролем, чтобы не сорваться – не на людей, не на память, не на ту чужую женщину, которую они упорно продолжали видеть вместо неё. Тонкая дрожь проходила по пальцам каждый раз, когда кто-то в зале произносил слово «Архонтесса» или «Астерия» с тем почти религиозным оттенком, от которого у неё внутри всё сжималось.
Её унижение было тихим, беззвучным, почти благородным – и именно от этого таким мучительным. Она понимала, что никто не виноват; что люди вспоминают лишь то, что видели; что в том мире сиял не человек, а образ, созданный искусственно, доведённый до совершенства. Но от этого боль не становилась легче.
Она почти уже поднялась, собираясь уйти из лаунж-зоны, когда зал неожиданно расцвёл другим – более ярким, почти электрическим – возбуждением.
Сначала это был лишь сдержанный вздох где-то справа.
Потом тихое «ой…», которое больше напоминало молитву.
Потом – как волна, которая сначала касается только носков ног, а затем мгновенно накрывает по пояс – по залу прошёл полушёпот, узнавание, восторг.
– Это он…
– Боже… это же он!
– Люксен… Люксен здесь!
– Смотрите, это Люксен!
И в ту же секунду вся её собственная боль исчезла, как будто её пальцами перехватили воздушный поток. Она резко подняла голову – не сразу понимая, что происходит – и увидела, как люди встают, тянутся, поворачиваются, будто их с разных сторон притягивает одна и та же точка.
Толпа словно распустила лепестки, создавая коридор, и в центре этого коридора появился он.
Дейл.
Настоящий.
Живой.
В простом сером, без единой короны, без света, без программы, без того бесконечного совершенства, которое создавала симуляция – но от этого он почему-то выглядел намного реальнее и намного сильнее, чем любой из тех, кем он был в том мире.
Рейчел едва не вскрикнула – не от восторга толпы, а от резкого, острого всплеска надежды. Он узнает. Он помнит. Он видел её там иначе, чем остальные. Он был ближе к Астерии, чем кто-либо. И если уж кто-то и сможет отличить живой свет от искусственного, то это будет он. Ну и к тому же – это же был не просто Люксен, а Дейл, её Дейл, любовь её жизни. Тот, ради завоевания которого, она и отправилась в загрузку.
Она поднялась и шагнула вперёд – не думая, не анализируя – просто на автомате, как будто её выталкивала не толпа, а что-то внутри самой души, требующее, чтобы он посмотрел на неё и сказал:
да, я знаю, кто ты.
Но подойти к нему оказалось сложнее, чем казалось. Люди, не сговариваясь, сделали шаги навстречу Дейлу; кто-то попытался заговорить, кто-то тихо звал его по имени, кто-то протягивал руку, будто хотел убедиться, что он – реальный. Тот, кого они называют Люксеном, – их Архонт, их символ, их память о силе, красоте, власти, красной нити их собственных историй.
И Рейчел – подхваченная этим движением, этим ритмом, этим подъёмом – тоже пошла вперёд, едва не бегом, забыв о собственной злости, о собственном унижении, о собственных попытках доказать, что она была не только светом, но и человеком.
Но чем ближе она подходила, тем отчётливее видела его лицо.
Не восторженное.
Не торжественное.
Не ослепляюще-спокойное, как в симуляции.
А напряжённое.
Собранное.
Ранимое.
Его взгляд – мимо толпы; не сквозь, а
И когда первая женщина тихо произнесла:
– Люксен… это вы…
– О, вы в реале ещё более притягательны, чем были там….
Рейчел увидела, как у него едва заметно дрогнул угол челюсти – не от гордости, а от боли.
И тогда она остановилась.
Она ещё не понимала, что происходит, но знала: с ним что-то не так.
Люди продолжали подступать ближе: кто-то смеялся от радостного шока, кто-то вспоминал сцены из Пиров Бессмертных, кто-то говорил об их «танцах», об «обещаниях», о «ночах в павильоне». Их голоса поднимались всё выше – как хор, который вот-вот сорвётся на вопли, потому что память возвращалась им ярко, сладко, слишком живо.