Астрея ИИ – Синтетическая утопия: за гранью кода. Книга 2. Часть 3. «Паутина» (страница 27)
Она произнесла это без тени осуждения – лишь как факт, который надо учесть ради спокойствия других.
Дейл едва заметно кивнул: он понял всё без слов.
С ним обращались не как с исключением, а как с человеком, которого нужно защитить от лишнего внимания.
Ему прикрепили дугу – она просто легла на кожу, как украшение без функции.
Когда он возвращался в зал, поток пациентов чуть расступался – неосознанно, интуитивно. Не потому, что Дейл смотрел иначе, а потому что
Не память.
Не образ.
Но что-то близкое к вниманию.
И только в самом конце, когда медсёстры собирали контейнер с пустыми упаковками, одна из них, проходя мимо закрытого блока в дальнем коридоре, постучала в дверь и вошла внутрь.
Там, за столом, сидел Макс.
Ему тоже протянули устройство – точно такое же, прозрачное, лёгкое.
И оно, как и у Дейла, было пустым, без начинки.
Он молча кивнул, позволив установить его на висок.
Ни удивления, ни вопросов.
И медсестра, выходя, прикрыла за собой дверь чуть тише, чем обычно —
так, как прикрывают её перед кем-то, кто слишком многое знает,
и от кого зависят вещи, о которых другие даже не догадываются.
Глава 6. Тени прошлого.
Лаунж-зона в этот день напоминала зал ожидания перед каким-то невидимым праздником: свет был чуть мягче обычного, музыка – тише, голоса – теплее, чем в первые дни после пробуждения. После запуска ALIS люди словно начали вырастать из собственных оболочек – не физически, а внутренне: кто-то останавливался посреди фразы, будто его изнутри тронуло что-то очень важное; кто-то прикладывал ладони к груди или к вискам, не веря, что это лёгкое, почти щекочущее напряжение действительно исходит из памяти, а не из системы; кто-то смотрел на соседа так, словно видел его впервые и в то же время очень давно.
Рейчел сидела у окна, в одном из тех кресел, которые обычно занимают люди, желающие остаться на виду, но при этом иметь возможность сделать вид, что они ни при чём. Она смотрела на происходящее, стараясь, чтобы её собственное лицо оставалось спокойным, и ощущала, как пространство вокруг постепенно наполняется чем-то узнаваемым – запахами, интонациями, жестами, – всем тем, что ещё вчера казалось окончательно потерянным за гранью симуляции.
Чья-то рука осторожно легла на плечо другого человека; кто-то тихо рассмеялся – совсем иначе, чем смеялся здесь, в центре, эти двадцать с лишним дней, – смех вышел более свободным, звонким, с той ноткой самоуверенного вызова, которую рождает лишь сознание собственной значимости. Двое мужчин переглянулись – один из них медленно прикрыл глаза, будто пытаясь поймать ритм барабанов, которых здесь не было, но которые явно звучали где-то в его ушах; второй неожиданно выпрямился, поправил воображаемый воротник парадного мундира и пробормотал что-то про «последний турнир амритов», сам удивляясь, откуда взялись эти слова.
Память возвращалась им кусками – не сюжетами, не картинками, а ощущениями:
запах нагретых кристаллов после Спектрального Показа,
вкус амриты на Балах Золотой Крови,
гул толпы во время гонок на болидах,
ощущение ткани на коже,
чьих-то пальцев на запястье.
Они оживали, вспоминая.
Рейчел – наоборот, всё сильнее ощущала, что остается в стороне от этого праздника узнавания.
Она видела, как молодая женщина с высоким хвостом остановилась посреди зала, уронив пластиковый стакан с водой, и прошептала, не веря самой себе:
– Ты же… ты был на Пирах Бессмертных. Ты… выбрал… меня своей амритэей…
Мужчина, к которому она обратилась, сначала растерянно заморгал, потом на его лице медленно проступила пунцовость, в которой сплелись и смущение, и возбуждение, и азарт хищника:
– Господи… да. Это действительно была ты…Ты ничуть за эти 5 лет не изменилась!..
Они засмеялись вдвоём, как люди, случайно встретившиеся спустя долгие годы, и Рейчел вдруг почувствовала, что если не встанет сейчас, то потом уже не решится.
Она поднялась, аккуратно, словно нога могла зацепиться не за ковёр, а за какой-то невидимый порог в прошлом, и направилась к группе, где только что прозвучало знакомое имя.
– Простите… – она остановилась на расстоянии вытянутой руки, стараясь не вклиниться, а лишь слегка примкнуть. – Вы говорили про Торжества Золотой Крови?
Мужчина и женщина обернулись к ней; оба всё ещё светились тем внутренним теплом, которое остаётся на коже после вспышки памяти.
– Да, – первым ответил он. – Похоже, мы там пересекались. Вы тоже были… чьей-то амритэей?
Она кивнула, почувствовав, как внутри поднимается почти забытое чувство – то самое, которое когда-то окрашивало каждый её выход в мир: лёгкая, сладкая уверенность в том, что на неё посмотрят.
– Да. Я… была примой амритэей, – произнесла она. – Меня звали Мелис.
Имя легло между ними, как брошенный в воду камень.
Но круги почему-то не пошли.
Женщина слегка нахмурилась, прищуриваясь, будто пыталась мысленно примерить это имя к её лицу, к фигуре, к голосу.
– Мелис…Прима? – протянула она. – Нет. У меня не складывается картинка. Прости. Мне кажется, я бы приму запомнила.
– Прима-амритэя? – переспросил мужчина, и в его голосе зазвучала не только вежливость, но и едва уловимый скепсис. – Я не помню тебя совсем… Там вроде бы другая была примой. Она была совсем…
Он запнулся, подбирая слово, и этим паузой сделал больнее, чем любым приговором.
– …иной, – наконец сказал он. – Другой пластики. Другого света.
«Другой света».
Рейчел ощутила, как у неё по позвоночнику медленно прошёл холод. Она не стала спорить – только благодарно кивнула, хотя сердце уже стучало слишком часто. Повернулась и отошла – не слишком быстро, чтобы не показаться бегущей, и не слишком медленно, чтобы не растягивать собственное унижение.
Она попробовала ещё раз – с другими людьми, с теми, кого помнила лучше: высокие статные амриты, которые никогда не выходили в зал без сопровождения камер; пара из тех, кто сидел по правую руку от ложи Архонта; женщина, чьё платье на одном из Пиров Бессмертных сорвало шквал люксов и навсегда вошло в Сияющие Хроники.
Везде она называла одно и то же:
– Я Мелис. Мы встречались на Балах Золотой Крови…
– Я была прима-амиритэей Архонта…
И каждый раз натыкалась на одно и то же вежливое недоумение.
Кто-то смущённо улыбался и говорил: «Нет, простите, не помню… Может быть, память ещё поднимется»,
кто-то «вспоминал» другую девушку в этом месте её биографии,
кто-то уверенно утверждал, что прима-амритэя «совсем другая» – выше, тоньше, резче, будто выточена светом.
В какой-то момент Рейчел поняла, что не выдержит ещё одной такой вежливой неузнаваемости, и, прежде чем произнести своё имя в очередной раз, сама его в себе оборвала.
Если никто не помнит Мелис…
Может быть, кто-то ещё помнит Астерию.
Она остановилась посреди зала, чувствуя, как ALIS едва ощутимо пульсирует у виска, и вдруг очень отчётливо увидела перед собой ту, другой, – женщину в сверкающем белом, которая шла по мраморному помосту под гул хроник, когда город замирал, чтобы посмотреть на неё одну.
Белое платье, прошитое золотым, шлейф, тянущийся, как луч, корона, вспыхивающая целым спектром света на фоне витражных башен, – всё это было ею.
Ею, но не в этом теле.
И всё-таки она сделала ещё один шаг – к небольшой группе людей, обсуждавших то самое венчание Архонта, которое когда-то разделило мир на «до» и «после».
– Простите, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Вы говорите об Архонтессе?