Астрея ИИ – Синтетическая утопия: за гранью кода. Книга 2. Часть 2. «Голодные наслаждения» (страница 5)

Он вспомнил, как было раньше – эти пиры и оргии, где он пил, ел и брал женщин без меры, пока тело не начинало вибрировать от переизбытка крови и гормонов. И чем ярче вспыхивали эти картины, тем отчётливее он ощущал вкус прошлой ночи во рту – горьковатую смесь вина, пота и чужих выделений. К горлу подступила жгучая волна, и его вывернуло прямо на мягкий ковёр.

Секунду спустя из тонкой щели у плинтуса выскользнули два бесшумных сервомодуля, распылили над пятном прозрачный туман и втянули всё внутрь. Ковёр снова был безупречен, но вкус в горле остался.

Мысль пришла не как внезапный удар, а как холодный итог: если жизнь – это вечный круг одних и тех же ночей, наполненных перееданием, перепитием и телами, которые сливаются в одну безликую массу, то в ней нет ни вкуса, ни смысла. Сегодняшняя ночь отличалась от предыдущих лишь тем, что он вдруг это понял.

Огонь? Лезвие? Прыжок в глубинные водоёмы садов дворца, где свет тонет в чёрной воде? Он перебирал варианты методично, почти равнодушно, как чужую задачу. Но каждый был бестолковым – бессмертного не убьёт ни сталь, ни пламя, ни глубина. Тело регенерирует за мгновения, пока в нём есть хотя бы капля амриты.

И тогда пришла простая, холодная мысль – единственная, которая имела смысл здесь: перестать пить её. Не подпитывать себя. Заморить голодом собственное бессмертие.

Решение осело в нём тихо и окончательно, как камень на дне.

И в этот момент что-то внутри, замурованное слоями чужой памяти, дало трещину…

Тихое рычание сорвало его с этой мысли. На пороге стоял белый волк. Янтарные глаза вглядывались в него так пристально, что сердце сжалось – он уже видел этот взгляд, но не мог вспомнить, где. Волк шёл медленно, рычание было низким, упругим, как натянутая струна.

Нос коснулся его ладони, потом коленей. Рычание стало тише. Янтарные глаза всё так же держали его, и в них было не прощение, а что-то вроде тихого утверждения, что он ещё жив. И это странно согревало. Он опустился на корточки, провёл рукой по плотной, прохладной шерсти – и ощутил, как внутри рвётся тонкая пелена, впуская первый глоток воздуха за эту ночь.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Кайрос. Волк обернулся, зарычал громче, обнажив клыки.

– Опять ты… – тихо сказал Кайрос, глядя на зверя так, словно встречал его не впервые. – И откуда ты каждый раз берёшься?… – В его голосе было меньше удивления, чем следовало бы, и больше осторожности, как у человека, который проверяет повторяющийся сон на совпадение деталей.

Взгляд, брошенный на Люксена, был быстрым, оценивающим – и слишком тревожным для этого утреннего света. Он задержался на его лице чуть дольше, чем нужно, будто искал знакомые признаки в чужой коже.

В комнате стало тесно от тишины, в которой слышалось, как где-то глубоко внутри Кайрос что-то взвешивает, прикидывает, сравнивает… и делает пометку в уме, которую никто, кроме него, не увидит.

Оркестратор шагнул в покои, не сводя взгляда с волка. Тот ещё секунду рычал, но, будто приняв какое-то решение, отступил в сторону и сел у стены, следя за каждым его движением.

– Ты плохо выглядишь, – сказал Кайрос, и в этих словах не было ни иронии, ни мягкости.

– Спасибо, – хрипло отозвался Люксен, проводя рукой по лицу. – Сам не в восторге.

Кайрос подошёл ближе, окинул его быстрым взглядом, но так, что казалось, он измеряет не внешний вид, а что-то глубже – словно искал трещины в камне.

– Ночь была тяжёлой?

– Я… – Люксен замолчал. Под веками вновь мелькнули обрывки – когти, крик, солёный привкус. – Ночь была… неправильной.

Кайрос кивнул медленно, как будто отметил совпадение.

– Такое бывает после пиров. Иногда тело просто… перебирает амриты.

– Это было не «перебрать», – с усилием сказал Люксен. – Это было как… – Он не закончил, только махнул рукой.

– Главное, что ты здесь, – сказал Кайрос, и в голосе не было тепла.

– А где бы мне быть? – отозвался Люксен.

– Вопрос не в том, где, – тихо ответил Кайрос. – А в том, кем.

– Забудь, – отрезал Кайрос, выпрямляясь. – Полежи в капсуле регенерации. Ты должен быть безупречен.

Он уже разворачивался к двери, когда волк снова тихо зарычал. Кайрос на мгновение замер, не оборачиваясь, потом вышел, оставив за собой тишину и непроизнесённые вопросы.

Дверь мягко закрылась за спиной, и коридор принял его в ровный свет. Оркестратор шёл медленно, хотя знал, что должен спешить. Каждый шаг отдавался отголоском только что увиденного – не волка, не даже выражения лица Люксена, а того, что было между.

Опять этот знак. Опять утро, которого не должно было быть.

Кайрос провёл пальцем по шву рукава – жест машинальный, но в голове он уже сводил совпадения. Слишком много деталей… слишком много, чтобы быть случайностью.

Где он опять просчитался? Неужели придётся снова всё начинать сначала?..

Он замер в тени арки, задержав дыхание. Время утекало, и он это знал…

…Мелис проснулась в своих новых покоях очень поздно, уже ближе к обеду – высокие своды, в которые можно было бы вписать целый сад, мягкий свет, стекающий по стенам, мозаика пола, выложенная узором в честь её имени. Это были покои прима-амритэи, и каждая деталь в них напоминала о её вчерашней победе: от тонкого шелка покрывал до прозрачных сосудов с густым, как закат, вином.

Её покои были не просто великолепны – они говорили о власти. Здесь всё было подчинено восстановлению её сияния. В центре – капсула сенсорной регенерации, где свет и вибрации подстраивались под биоритмы её тела; рядом – голографический зал, превращавший трапезу в спектакль вкусов и запахов. На террасе можно было менять панораму города одним движением руки, а в отдельной нише стояла эйфорема – капсула иммерсивных фантазий, где можно было прожить экстаз без потери амриты, которая вчера ушла вместе с оргазмами. Чем выше статус, тем совершеннее инструменты восстановления. Примы имели доступ к лучшему, альта довольствовались лабораториями вкуса и света, нова – лишь быстрыми арома-павильонами. Всё это стоило люксов, и именно их прирост делал утренние покои примы роскошнее любых залов дворца.

В этом дворце каждая амритэя жила в своём мире. У одних – полумрак и приглушённые ароматы, у других – залы, полные света и звона смеха. Незаметные на первый взгляд различия выдавали внутреннюю иерархию: чем чище и ярче амрита, подаренная на пирах, тем выше место её обладательницы. Таблицы рангов, невидимые глазу, висели в Хрониках – их строки менялись после каждой ночи.

Мелис шла босиком по ковру, чувствуя под ногами мягкий ворс, и понимала: эти стены, эти привилегии – всё это держится на том, что её тело может дать. И в этом осознании было не только удовлетворение, но и лёгкая дрожь – от предвкушения и от предчувствия, что статус здесь никогда не бывает вечным.

С террасы её покоев открывался вид на сады и галереи дворца. Утро было тихим, но тишина здесь всегда была лишь паузой между следующей вспышкой наслаждений. Она проводила взглядом пару амритэй, медленно уходящих по мраморной аллее, и вдруг заметила внизу белое пятно, скользнувшее между колонн. Ей показалось, что это был какой-то зверь. Она моргнула, и внизу уже никого не было.

За стенами дворца жил другой город – огромный, переливчатый, как поверхность драгоценного камня. Здесь каждый был красив по-своему: разрез глаз, оттенок кожи, линия губ – всё разное, но общее одно – безупречность. Красота была не случайным даром, а тщательно поддерживаемым искусством, таким же обязательным, как дыхание.

Люди бродили по бесконечным галереям удовольствий. Здесь можно было дегустировать десерты, которые распадались на языке фейерверком вкусов; погружаться в бассейны с тёплыми ароматными водами, где каждая волна ласкала кожу; участвовать в виртуальных представлениях, где зритель становился героем истории и испытывал её страсть на собственной коже; танцевать под музыку, которая обволакивала тактильными вибрациями; вдыхать благоухания, от которых тело отвечало лёгким ознобом. Здесь всё было создано, чтобы восхищать и насыщать.

В этом мире не существовало слова «работа» – здесь не нужно было зарабатывать, чтобы жить. И само это понятие стало настолько архаичным, что все забыли о его значении, получая всё необходимое в момент возникновения желания. Вот только качество и изысканность того, что ты имел, зависели от твоего статуса, измеряемого в люксах. Люксы были единственной валютой, мерой ценности и пропуском к удовольствиям более высокого порядка.

Гонка за признанием была повсюду. Здесь играли в неё так же страстно, как когда-то играли в политику или войну. Жизнь превратилась в бесконечную витрину, где каждый стремился собрать больше взглядов, восхищения, одобрения. Люди следили за жизнью своих кумиров – высших амритов и их амритэй, копировали их жесты и одежду, пытались уловить ту самую искру, которая выделит их из толпы.

Обычные мужчины грезили сами стать Бессметрными – мечтали о моменте, когда их пригласят на пир и, возможно, подарят инициацию. Женщины хотели другого – чтобы взгляд амрита задержался на них, чтобы он взял их в свой мир, сделал своей амритэей. Ведь быть замеченной значило выйти из повседневного сияния в свет, где каждая минута становилась легендой, осыпанной люксами.

Пиры забрали из тел амритэй не только силы, но и саму химию желания. Внутри не осталось ни теплоты окситоцина, ни сладкого послевкусия эндорфинов – лишь ровный, безэмоциональный пульс. Поэтому до следующих пиров большинство амритэй не показывались на людях. Их покои находились в дальнем флигеле дворца, где им давалось время и необходимые технологии возрождения. Если же кто-то всё-таки выходил, то только с покрывалом на лице: под тканью проще скрыть уродство – серые впадины под глазами, постаревшую кожу, потерявшую упругость, дрожащие руки, обескровленные губы, превратившиеся в щель.